Чтение онлайн

– Ты давно здесь?
– Ее голос дрожал. Дрожь и радость смешались вместе.

– Нет...

– А чего мы стоим? Пошли...
– И она протянула мне руку.
– Я боюсь переходить через мост.

Я не знаю, что со мной произошло. Я взял ее ледяную руку в свою, но не мог сдвинуться с места.

– Шахназ!..

– Что с тобой, Эльдар?
– Шахназ посмотрела на меня взволнованно, с затаенным страхом.
– Бежим скорее, а то Рамзи...

Я застыл на месте.

– Нет! Я не пойду!
– сказал я. Причем сказал так решительно, что и сам подивился своему голосу.

А Шахназ решила, что я шучу.

– Ну хватит, Эльдар, не дурачься! Разве сейчас время для шуток!

– А я и не шучу, Шахназ. Я говорю правду. Я не могу отвести тебя к тете.

Наконец и она поняла смысл произнесенных мною слов, языком облизала пересохшие губы.

– Как? Что значит - ты не пойдешь? Ты позвал меня сюда, чтобы это сказать?

Почувствовав, как она внезапно изменилась, как в один миг повзрослела, я вспомнил тот день в Истису под двумя елями, вспомнил ту сильную, гордую, непреклонную Шахназ.

– Почему ты молчишь? Скажи, что произошло?

– Я не могу отвести тебя к тете Халиде, тебе надо вернуться домой.

– Почему?

– Я должен идти на фронт. Ты слышала, что началась война?..

Она укоризненно смерила меня с ног до головы и умолкла. Но ее молчание не было признаком покорности, оно скорее походило на глубокий вздох небес перед бурей. И взгляд ее не был признаком согласия со мной - он был похож на блики молнии перед сильным громом.

– Вон оно что... Уходишь на фронт?.. Революционером ты не стал, до Испании не добрался, так теперь решил стать героем.

Я не рассердился на эти злые, ироничные слова - я сам был виноват. Мне следовало сказать ей добрые слова, попросить у нее прощение, все объяснить. На языке у меня будто повис камень.

– Всему селу хорошо известна твоя отвага, - заговорила Шахназ с еще большей горечью и иронией.
– На Килсебуруне тебя поймали и посадили в тюрьму... У водопада Нуран сбросили в реку. А теперь...

– Замолчи!
– вдруг неожиданно закричал я.

Она отшатнулась и вдруг горько заплакала. В ту же минуту я почувствовал, как к горлу моему подступает тот же комок.

– А что же мне делать, Эльдар?
– Эти жалостливые слова почему-то вызвали у меня раздражение.
– Опозорил меня на все село... Как же я теперь вернусь домой? Как взгляну в лицо родителям?

– Почему это я тебя опозорил? Не на разбой же я отправляюсь. Я иду защищать Родину от врагов. Вернусь обратно...

– Тогда отведи меня к своей тете, а потом уходи куда хочешь!

– Нет, так нельзя. А вдруг меня убьют - что тогда?

– Ну мне-то что делать? Мне?
– Она, жалобно всхлипывая, отвернулась от меня.

Я не знал, как мне поступить, но я твердо знал, что должен идти на фронт. А Шахназ? Как быть с Шахназ? Не мог же я отвести ее к тете и там оставить?

– Поступай как хочешь! Но я должен идти на фронт, понимаешь - должен! Если ты меня любишь, то будешь ждать, а если нет - тогда иди замуж за своего Рамзи-муэллима!

Зачем я это сказал? Как случилось, что в такой напряженный момент, когда нервы были натянуты словно струны, я произнес это ненавистное имя? Может быть, я сделал это подсознательно, отрезая дорогу Шахназ после моего ухода совершить какой-либо поступок? Я и сам не знал, зачем я это сделал.

Мы оба молчали. В наступившей тишине было слышно лишь урчание Агчай: до этой минуты река будто замерла и остановилась.

– Что ты сказал?

Журчание снова прекратилось.

– Что ты произнес?

– Я сказал, что если не хочешь меня ждать - иди...

Я не успел закончить фразу, как звонкая пощечина обожгла мне щеку, и ее отзвук докатился до вершин Бабадага и снова возвратился сюда.

– Убирайся с моих глаз долой! В твоем сердце сидит дьявол. Я его боюсь! Боюсь!..
– закричала она зло, дрожащим голосом.
– Обманщик! Себялюбец! Эгоист!
– И она застонала от боли. Я, как и Агчай, замер на месте, а Шахназ, как Агчай, уже не могла остановиться.
– И твоя легенда о сандаловом дереве ложь. Ты никогда не сможешь жить для других. Ты - старая чинара, ростом большая, а телом - труха... В тепле ее не успеешь согреться, а в дыму ослепнешь...
– Она размахивала в воздухе руками и нервно дергала себя за косы. Глаза ее были сухими, лишь под левым глазом застыла одинокая слеза.

Резко наклонившись, она сняла с ног новые туфли, схватила их в руки.

– Можешь идти! Обо мне тебе больше незачем беспокоиться, выйду я замуж за Рамзи или не выйду - это мое дело...
– сказала она и босиком бросилась бежать. Через несколько шагов она обернулась и крикнула: - Дымящая чинара! И, перепрыгивая с камня на камень, скрылась в предрассветной дымке.

От ужаса гудящих в моей голове слов: "Я боюсь тебя! Боюсь!.." - мне вдруг тоже сделалось страшно. Мне захотелось куда-то спрятаться от ее слов. Как просто сейчас нырнуть с этого древнего седого моста в пенящиеся воды Карачай. И все проблемы будут решены. Ведь иной раз люди так и поступают. И, может быть, сейчас именно такой случай? Но если бы каждый, получив пощечину, топился, население земного шара сильно бы поубавилось. Ведь заявление в военкомат написано, оно лежит на столе. Если уж суждено погибнуть, так с пользой для людей, для той же Шахназ. Пусть знает. И тут я увидел, как по белым пенистым волнам скользнула тень. Я поднял голову и увидел орла. Мне показалось, что орел насмешливо смотрит на меня. По зеленому склону Бабадага медленно пополз золотистый пояс. Из-за двугорбых вершин Карадага всходило солнце. Оно будто спешило ко мне. Спешило вырвать меня из рук смерти, ползущей в пенящихся волнах под древним мостом.

Откуда-то совсем близко, среди зубчатых скал, уткнувшихся прямо в мост, я услыхал крик куропатки. По пыльной как мел тропинке моего детства, поднимающейся среди скал, я помчался на этот крик.

Не разбирая дороги, я в мгновение ока добрался до кустарника, прилепившегося к скале. И тут, чуть ли не из-под моих ног, в небо взмыла куропатка. Сердце у меня забилось. Какая это прекрасная птица, о господи! В двух шагах от меня, среди невысоких сухих трав, находилось ее гнездо, и в нем - несколько яичек. Я подошел, взял в руки два из них - они были еще теплыми. Над своей головой я услышал тревожный, разгневанный голос метавшейся среди скал матери-куропатки. Я подержал яйца на ладони, погладил их, поднес к губам, тихонько поцеловав теплую белую скорлупу, снова положил в гнездо.

Я еще раз взглянул в сторону узенькой тропинки, ведущей к дому тети Ясемен; сердце мое сжалось, и я тихо побрел домой.

Отец уже проснулся и, как обычно, стоя перед окном, смотрел на Бабадаг. На столе не было ни чайного стакана, ни сахарницы. Значит, мама еще не вставала. Хоть я и не видел его лица, но почувствовал, что он чем-то очень взволнован. "Переживает за Гюльназ", - подумал я. Я направился в свою комнату, мне хотелось побыть одному, обдумать все случившееся, но на пороге меня остановил голос отца:

– Эльдар, где ты был так рано?

Все, что угодно, но этого вопроса я от него не ожидал. "Значит, он что-то заметил по моему виду или о чем-то догадывается? Что же мне ему ответить?"

– Ладно, иди, я сейчас тоже приду, чтобы мама не слышала. У меня есть к тебе разговор...

Отец и здесь не сел, а молча подошел к окну с горшочками, остановился перед ним.

– Садись, вижу, ты устал...

Я больше всего на свете боялся таких намеков отца. А тут мне вдруг захотелось все ему рассказать, все, все...