Семмант
Шрифт:
С ней я узнал все до конца про любовь, которая продается. Про то, что можно продать и купить – и про то, что нельзя, невозможно. Акции, золото, тела, вздохи… Все, на самом деле, перемешано в кучу. И везде ждет подвох, но ведь иногда забредаешь туда, где нет подвоха!
Я смотрел на нее и слышал колокол мудрейшего Скандапураны, тот самый звук, вобравший в себя все звуки. Смотрел и видел: она как будто вобрала в себя все женские черты на свете – в ней и Паола, и велосипедистка Стелла, и другие, имен которых я не помнил, и еще другие, которых, в воображении, я пока знал лишь по именам. Больше же всего меня ошеломила та самая полуулыбка Лидии Алварес Алварес, не сходившая с губ Кристины в момент близости. Это был знак, которым не пренебречь.
Если я буду твоим ангелом, устроит ли тебя размах моих крыльев? – спросила меня Кристина, и я не знал, что ответить. Я стал размышлять над этим и понял, что больше к ней не пойду. И действительно не пошел – ни к ней, ни к кому-то еще. Я почувствовал, что она будто очертила для меня горизонт событий – границы той вселенной, из-за пределов которой не может прийти ни одного сигнала. И дома разврата утеряли для меня смысл.
Пресловутый призрак был почти у меня в руках, но я увидел свой предел, дальше которого не шагнуть. Мне было мало слышать шуршание его одежд, чувствовать на лице дуновение от их взмахов. Я хотел большего – как всякий создатель. Хотел захватить его в свою власть, разобрать, как игрушку, узнать, что у него внутри. С жадностью естествоиспытателя я хотел владеть им – и не мог. Он был везде, принадлежал всем. Как нимфоманка Диана – все равно, из Манчестера или с холста Коро. И что с того, что Диана не брала денег?
При этом, мою картину мира будто вновь поместили в фокус. Контур ее стал отчетлив и резок. Я сделал все, что мог, и остался почти ни с чем, но чувствовал: за это «почти» можно уцепиться. Главное же – я опять дышал полной грудью. Придуманного плена стало меньше – на немалую часть.
Лидия, думал я, Лидия… Вот кем, если стараться, можно владеть безраздельно. Теперь мне было ясно, чего я хотел от нее с самого начала. Или – что, смутив дух, прошелестело крыльями в каминной Анны де Вега. Или – какой свободы желает женщина на самом деле. Она в полуулыбке – для тех, кто вовлечен в неутомимый поиск – и я разгадал, почему Лидия порвала со мной так сразу. Я даже придумал, как ее вернуть, что дать ей – такое, от чего она не отмахнется…
Следовало лишь признать: в душе она всегда была настоящей шлюхой. У нее просто не сложилось ей стать. На это можно делать ставку – мне не привыкать к смелым ставкам, да и, к тому же, у меня перед глазами совершенство из совершенств. Как насчет этого для зацепки?
Апатия улетучилась без следа, я теперь знал, что делать. Кристина Мария Флорес стала моей музой, превратившись в Адель.
И еще я понял: общая сущность – ее никогда и ни с кем не будет.
Глава 18
Мой новый план был небезупречен, но, при этом, обречен на успех. Он содержал в себе главное, что ведет к успеху – идею, у нее даже было имя. Еще я знал: чтобы вернуть Лидию, я должен сделать что-то красиво. И моя идея – она была красива, да.
Оттолкнувшись от имени, я стал двигаться дальше. Мне помогала его ткань, трепетная поэтика его звуков. Я придумывал девушку, которой не было никогда, создавал на бумаге лучшую куртизанку в мире. Или – пусть не лучшую, но близкую мне по духу. Близкую Лидии и Малышке Соне, двойняшкам из Сибири и циркачке с большим сердцем. Наижеланнейшую – такую, перед которой нельзя устоять. Она была высока ростом, белокура и зеленоглаза. У нее были изящные ноги. Ее звали Адель.
Конечно, все началось с Кристины, она подвигла и вдохновила, но – я хотел отойти подальше от прототипа. Было ясно: использовав ее одну, я получу лишь бледную тень. Непосредственный слепок с живого выйдет в этом случае скучен, сух. Нет, Кристина могла служить лишь началом, отправной точкой, а затем – очень многое следовало придумать самому. Где-то там, у отправной точки, были и Росио, Берта, Мелони… Лидия тоже была где-то рядом. Но не ближе остальных.
Адель, идеал гетеры, стала квинтэссенцией моих опытов. Отражением моих удач – в зеркале, скрывающем недостатки. Я говорил себе, что делаю это только чтобы вернуть потерянное. Говорил и лукавил – на самом деле, мне просто нужно было ее придумать. Зафиксировать все, что я открыл для себя за последнее время. Не вернуть, а сохранить – то, что я, казалось, приобрел. Хоть в этом мне не хотелось признаваться.
В любом случае, цель была ясна и понятна. Гелиевой ручкой на белоснежном листе я писал о девушке с белоснежной кожей. С бархатной кожей, неподвластной испанскому солнцу. С густыми ресницами и волосами из шелка.
Я планировал издалека, чуть ли не от дальних предков – вычерчивал генеалогические схемы, смешивал национальности и сословия. Все имело значение – семья, фамилия, статус. Потом понял, что прошлого довольно, и одним скачком перешел к ней самой, к Адели. Важно было определиться с местом – местом рождения, появления на свет той, что на самом деле рождалась в тишине моей мадридской квартиры. Перед глазами представал весь мир – и весь почти оказывался никчемен. Я хотел нездешнего, необычного, но был ограничен в выборе типажей. Перебирал в задумчивости: норвежки, голландки, финки. Даже, может, ирландки с россыпью веснушек… Все они были хороши по-своему, но не годились, не попадали в образ. Не отождествлялись ни с Лидией, ни с Кристиной, что-то мешало, выхолащивая основное.
Наконец, поломав как следует голову, я сделал-таки правильный выбор. Крик сибирской двойняшки над бескрайней тайгой, которого мне никогда не услышать, отозвался настойчивым эхом. Я написал слово и обвел черной рамкой – в память о тоске по ее гладкому телу. Это был город – серый, сумрачный, с тяжелым небом. Он являл собой антитезис – полную противоположность Мадриду. В то же время они были схожи – напоминанием об империях, которых больше нет.
«Адель родилась на окраине Петербурга», – начеркав это на листе бумаги, я сразу понял: так тому и быть. Я не жил в России, но знал русских женщин; мне казалось, их северная столица откликнется в сердце испанки Лидии, взбудоражит, как запретный фетиш. Там все по-другому, и быть может в этом как раз и кроется нужный смысл. Русские кажутся ей загадкой при взгляде отсюда, из другого мира. Она будет додумывать, представлять – и преувеличивать, и хотеть большего!
Я описывал город, в котором бродят сероглазые, зеленоглазые дивы с заснеженными душами и льдом в зрачках. Тонкие энергии живых клеток сворачиваются там в кокон – в темницах пятиэтажек, в затхлых, смрадных проходных дворах, в подворотнях, где сбиваются в стаи обкуренные подростки и брошенные собаки. Мокрый ветер дует там бесконечно – с грязной реки, с каналов, с болот. Почти все в тех местах лишено жизни, пусть об этом догадываешься не сразу. Лишь самое живучее из живого способно взрасти там и не умереть в младенчестве. Способно остаться ярким на сером фоне – и Адель выросла и осталась. В этом и заключается дразнящая суть – для тех, кто может понять.
Дав фантазии волю, я не скупился на подробности и детали. Я знал, они необходимы, без них никто не поверит. Заранее не угадаешь, что именно станет важным, что вдруг притянет взгляд и сыграет в твою пользу. Образу нужны плоть, объем – хоть Адель и стройна на зависть многим. Хоть в далеком детстве она вообще была хрупка и воздушна…
Ее родители на первый взгляд казались идеальной парой – так говорили все, кто их знал. Адель получилась в отца, он тоже был худощав и породист. Женщины обожали его, он отвечал им тем же – слишком многим из них, как выяснилось вскоре. Мать искала утешения в молитвеннике и иконах, но через год опустила руки, стала истерична и злобна. Они ссорились каждый день, потом расстались в слезах и ненависти, а расставшись, едва не дрались из-за дочери, единственного плода их союза. Каждый хотел дать ей счастливое будущее – жаль, что ни один не представлял, как это сделать. Дитя любви, забравшее с собой любовь – вот кем с младенчества была Адель. Посланец любви, ее неутомимая жрица – вот кем она стала лет через двадцать с небольшим.
Она росла послушной девочкой, несмотря на склонность к диким порывам. Рано стала читать, глотала детские книжки одну за другой, потом – взрослые книжки, над которыми грезила втайне от всех. Вскоре впрочем она насытилась ими, собственные мечты вышли на первый план. Лет в двенадцать Адель влюбилась – в старшеклассника, задумчивого гиганта, что глядел ей в лицо, не отрываясь, и часами носил ее на руках. Он почти не говорил слов, и она приучилась молчать вместе с ним, а потом, когда семья переехала в другой город, целую неделю плакала навзрыд. После она не позволяла поднимать себя на руки – ни одному из своих мужчин.