Чтение онлайн

Однажды утром она приказала уложить ей вещи в саквояж, приготовить дорожный несессер и отправилась в путь, не взяв с собою горничной. Она не сказала, куда поехала, пробыла в отсутствии пять дней, и, когда возвратилась, никто не осмелился ее расспрашивать. После смерти свекра ее самовластие еще больше усилилось.

Через некоторое время после этой отлучки она как-то вечером, когда муж опять не обедал дома, сообщила за столом, что вновь взяла к себе на службу Аглаю и та приедет на следующей неделе; она возлагает на Аглаю обязанности экономки, поручает ей верховный надзор за бельем всего дома, столовым серебром и собранием редкостей, стоявших в горках. Буссардели не моргнув выслушали эту новость. Впрочем, за столом в тот день было только двое свидетелей событий, происшедших шесть лет назад, - Амори и Каролина. Они в эту минуту избегали смотреть друг на друга.

Итак, приехавшая из Лилля Аглая вновь обосновалась в доме; встретили ее Буссардели с подлинным или притворным равнодушием. Она мало изменилась, скорее даже похорошела; приближаясь к тридцати годам, она была как наливное, румяное, спелое яблочко.

Она поселилась в своей прежней комнате, но уже одна. Предполагали, что муж ждет ее в Лилле, оставшись там с двумя их детьми; старший их сын родился вскоре после того, как Аглаю выгнали из дома Буссарделей, а другой - три года спустя. Но как-то раз из ответа, который госпожа Буссардель дала на вопрос своей дочери Эммы, все такой же любопытной девицы, стало известно, что Дюбо записался добровольцем в армию. Действительно, Аглая изредка получала письма из Тонкина, так как ее муж, соблазнившись возможностью приключений, вступил в войско генерала Буэ. Викторен, у которого были связи в самых различных кругах, добился, чтобы в экспедиционном корпусе Дюбо возвратили нашивки капрала.

На посту экономки Аглая была еще больше, чем раньше, прикована к дому. Когда госпожа Буссардель на пасху или на летние каникулы уезжала с детьми в Берри, Аглая оставалась в Париже и вела хозяйство, пока Викторен и Амори находились в городе.

Дети Аглаи подрастали в Лилле под присмотром деда и бабки с материнской стороны. Два раза в год за ними присылали слугу и баловали их поездкой в Париж, чтобы они могли повидаться с матерью, которая никогда не просила отпуска.

Весною 1885 года на авеню Ван-Дейка пришла печальная весть: Дюбо был убит в бою с Черными знаменами. Семья Буссардель собралась в комнате вдовы выразить ей свое сочувствие. Хозяин произнес перед всеми импровизированную речь - краткое, но прочувственное похвальное слово в память покойного, лихого удальца, сложившего во славу французского оружия свою голову у врат Китая. Госпожа Буссардель вызвала телеграммой обоих сирот, и они целую неделю прожили с матерью. А затем они уехали, и жизнь пошла своим чередом.

Между Аглаей и хозяйкой полностью восстановились прежние отношения. Госпожа Буссардель нередко брала с собою экономку в магазины, на распродажи, на благотворительные базары и даже в Кретейль, - она была не из тех женщин, которые со временем забывают принятые на себя обязательства, и никогда не переставала навещать тетю Лилину.

Года через четыре после того, как старуху заперли в сумасшедший дом, родственники с облегчением услышали от Карто де ла Шатра, что состояние больной не изменилось к худшему и имеет "тенденцию к стабилизации". Наступил день, когда разрешено было ее навещать не только госпоже Буссардель; но родные, приехавшие первыми, увидели, что тетя Лилина совсем впала в детство, никого не узнает и вместо членораздельной речи издает какое-то мяуканье. Видеть ее такой им было огорчительно, и вскоре одна лишь Амели по-прежнему регулярно посещала заведение доктора Юбертуса. Поездки в Кретейль продолжались еще пять лет и прекратились, лишь когда больная угасла наконец, дойдя до предела жизни, в конце которой разум так и не вернулся к ней.

Той, которая так долго была старейшиной семьи, устроили пышные похороны. Процессия двинулась, однако, не с улицы Нотр-Дам-де-Шан: квартиру тети Лилины сдали через год после помещения больной в сумасшедший дом, когда выяснилось, что она неизлечима. Впрочем, особняк на авеню Ван-Дейка, с трех сторон окруженный двором, где экипажи свободно могли поворачивать, лучше подходил для построения похоронной процессии. Итак, тетя Лилина вернулась в дом Буссарделей, но уже мертвая, безмолвная.

Собравшиеся скорбящие родственники воздали ей на глазах всего Парижа должные почести; их печаль казалась искренней, и она действительно была неподдельной, ведь всем уже было известно, что в своем завещании она не оставила им ни гроша. Все свое состояние богатая ханжа отдала священникам, собственноручно написав дарственную еще в то время, когда ее не признавали слабоумной; документ был составлен в ту самую неделю, когда больная, находясь на авеню Ван-Дейка, где ее лечили после апоплексического удара, вызвала к себе доверенного с ведома своей племянницы.

Вечером после погребения тети Лилины кое-кто из внучатных ее племянников высказал мысль, что надо опротестовать завещание. Для такого куша стоило потрудиться. По подсчетам нотариуса Жарно, у покойницы было крупное состояние. Можно было бы оспаривать, что завещательница находилась в здравом уме и твердой памяти, доказывать, что тут налицо мошенническое присвоение наследства путем злостного внушения. Проект сразу стал известен родным и через сутки был подхвачен всем молодым поколением. Бабушке Жюли Миньон, сестре покойной, не удавалось сдерживать напор новых Буссарделей, тем более что годы лишили ее прежней энергии; Луи-нотариус уже умер, сойдя в могилу через год после смерти своего брата-близнеца, но госпожа Буссардель заставила всех подчиниться своей воле.

Единственный раз в жизни она решительно восстала против своей семьи и дала бой всей родне; победа далась ей нелегко, ибо к досаде обойденных наследников присоединилось еще другое, сложное чувство, проистекавшее из их затаенного безбожия. Они были настоящими парижскими буржуа, людьми своего времени и поэтому в большей или меньшей степени являлись антиклерикалами. Буссардели не отличались набожностью, никогда по-настоящему не соблюдали предписаний церкви, и то обстоятельство, что служители церкви одержали над ними верх, задевало их за живое настолько, что они потеряли всякое чувство меры.

– Нет, завещание не будет опротестовано!
– решительно заявила госпожа Буссардель.
– Я этого не допущу! Я знаю лучше всех вас, как было дело, и утверждаю, что тетушка была в полном уме, когда составляла дарственную. Предупреждаю вас, я ни перед чем не остановлюсь, чтобы избавить семью от позора и опасности подобного процесса.

Победа, одержанная в жарком сражении, еще больше укрепила ее монаршью власть.

Она сама занялась всем. Прежде всего целиком и полностью возвратила всю обстановку из квартиры покойной, так как в свое время все сдала на хранение; и теперь она была рада, что за девять лет заточения тети Лилины в сумасшедшем доме не позволила себе взять ни малейшего пустячка из ее вещей. Затем она вручила душеприказчику покойной, старику Минотту (ни один из священнослужителей не показывался), все личные ее бумаги, которые госпожа Буссардель, по правде сказать, просмотрела и кое-что изъяла из них, после того как отвезла больную в Кретейль.

И, наконец, она передала Минотту собрание акварелей, рисунков сангиной, набросков карандашом и миниатюр, Подаренных миру дарованиями Аделины Буссардель. За девять лет никто не раскрывал папок, в которых они хранились. Господин Минотт при ней развязал тесемки этих папок и своей рукой законника перелистал альбомы со всевозможными этюдами, картинками, изображавшими цветы, птичек, кошечек, жанровые или благочестивые сценки. Но когда развязали самую толстую папку, до того набитую, что она безобразно распухла, там оказалось огромное количество автопортретов тети Лилины. Их было не меньше трехсот. Портреты эти охватывали шестьдесят лет ее жизни, показывали ее юной девушкой, старой девой и просто старушкой, но везде она была приукрашена. На каждом портрете стояла дата и подпись художницы; каждый лежал на своем месте; все они были маленького размера и отличались тщательной отделкой.

Господин Минотт хотел было оставить этот дар родственникам покойной.

– Нет, нет, - сказала госпожа Буссардель.
– Это входит в состав наследства.

Доверенный стал уговаривать, и тогда она, подумав немного, выбрала три портрета тети Лилины в молодости, - такою Амели никогда ее не видела, - и взяла их на память.

– Какая же она была хорошенькая!
– тихо сказала она, держа в руках три этих листочка.

Лишь только прах тети Лилины опустили в семейный склеп, госпожа Буссардель, еще до того как была закончена опись наследства, почувствовала великое успокоение. Подобное же чувство, только менее глубокого спокойствия, испытала она несколько лет назад, когда старуха впала в детство. Госпожа Буссардель теперь уж твердо рассчитывала, что постепенно, от одной удачи к другой, она завершит свою миссию спасения семьи от всех грозящих ей бедствий.

Ближайшей ее задачей было утихомирить мужа, но эта цель была еще недосягаема. Амели не раз слышала, что у мужчин, так же как у женщин, есть критический возраст, и по своему неведению в вопросах пола надеялась, что, когда для Викторена настанет эта пора, он поневоле вынужден будет отказаться от любовных утех, так же как в ее кругу все жены на ее глазах, дойдя до переломного момента, уже переставали быть женщинами. А ведь ее муж, человек, который после смерти отца, можно сказать, потерял свое имя и назывался просто Буссардель, уже дожил до сорока девяти лет. Потерпеть еще лет пять, думалось ей, ну самое большее десять лет, учитывая его крепкое сложение и здоровье, - и распутству придет конец, не надо будет беспокоиться. И теперь все ее помыслы были устремлены к этому сроку, который с каждым годом все приближался; с этой задней мыслью она теперь ежегодно праздновала и день рождения мужа.