Чтение онлайн

Тари улыбается в ответ. Сводит ладони, переплетает пальцы — я вижу согласие и похвалу.

— Я не сомневалась в тебе, брат, — говорит она, и меня осеняет: Тари же не говорит «маленький брат», она обращается ко мне, как к взрослому.

А взрослый не должен бояться снов, даже если они отвратительные.

Тари приходит в нашу каюту, когда наступает ночь. Садится на жёсткий пол каюты, поджав под себя ноги, и напевает тихонько: «Хэ-лэйа, уходи, пурга, уходи, метель! Вы накрыли мир снежной шкурой — и будет с вас. Пусть придёт покой, пусть вздохнёт прибой — Океан убаюкает нас с тобой…» — на древнем-древнем языке Атолла, совсем как наша с Мыиргю старая наставница… И мне странно: острый лёд внутри тает, но ноздри почему-то сжимаются сами собой.

А Мыиргю всхлипывает и продолжает:

— Хэ-лэйа, рыболовы спят, осьминоги спят, рыбки-полосатки скрылись в норках и тоже спят. Только очи предков глядят с небес, чтобы нас защитить от дурных чудес…

И сестрички из Дхэн тихонько напевают без слов себе под нос, потому что слов не помнят, а Шейихай просто роняет голову на спальный мешок и засыпает, мгновенно и крепко: его песенка впрямь убаюкала.

Он — совсем малыш.

Таким, как он, вообще не полагается чего-то бояться. Им полагается только радоваться — тому, что они уже почти Между, что у них наступает пора под радугой, что весь мир яркий и весёлый. А у них всё украли — и радугу тоже.

Я думаю об этом — и мне больно от мыслей, я думаю, что не смогу спать, но засыпаю, сам не знаю как.

Мне снится орбитальная станция у Океана Второго, класса «Остров». Мы с Мыиргю собираем маленького робота для чистки аквариумов — наш собственный прототип, мы сами его придумали. Всё проверено и перепроверено — завтра мы пустим его в аквариум с багрянкой. Если он справится — нас похвалят наставники, нам разрешат синие комбинезоны персонала станции.

А пока мы в белых. Мы — бельки Простора. Ученики. Только пытаемся сделать что-то полезное. Первая весна в космосе.

Мы кажемся себе избранными. Мы носим сердечко Хэталь со звездой. Мы вместе со Старшими строим для шедми мост в небеса — и всё время об этом думаем. И мечтаем о синих комбинезонах — как у Старших и у лучших.

На станции много детей — это ведь понятно. Пилотов, навигаторов, операторов космической техники, астробиологов наши Старшие начинают готовить, как только с них пух слиняет. Мы всегда рядом со Старшими: мы — их продолжение. Мы работаем, мы учимся, мы будем строить для Шеда новый дом. Потому что старый опасен. Мы всегда знали, что опасен. И мы всегда знали, что мы — надежда.

Нам весело и спокойно, хоть мы знаем, что космос опасен тоже. Нас хорошо учили — и с нами Старшие, почти всемогущие. Мы под защитой.

Мы с Мыиргю собираем робота и болтаем о том, что к нам идёт патрульный с Земли. Нам интересно, интересно — и мы хотим увидеть настоящих людей. Мы очень хотим увидеть их детей. Мы мало что знаем о них — только по фрагментам хроники, снятой на Земле. Нам хочется узнать больше.

Мы болтаем о том, что спросим у человеческих детей.

Какие животные живут у них дома.

Глубоко ли они умеют нырять.

Правда ли, что на Земле есть огромные пространства, где много песка и совсем нет воды.

Мы не выдерживаем и идём к обзорной площадке, поглазеть, как звездолёт людей подходит к станции. Просим дежурного Старшего, Хагндэ — он врач и биолог, он ласков с нами, он позволит нам посмотреть хоть краешком глаза…

И мой сон ломают взрывы.

Я сижу на полу и смотрю в темноту.

Я хочу увидеть нормальный сон. Наш пляж. Как мы играем с каменкой, прячем кусочки рыбы в щели пирса, а она находит. Как я кормлю бельков. Как Старшая Оури рассказывает о колониях кораллов, об играх кальмаров, о летучих рыбках — а я глажу руку Лэйрю, глажу между пальцами, где перепонка, перепонка прохладная и бархатистая на ощупь…

Мои ноздри сжаты. Кровь стала острым льдом, режет.

Не хочу вспоминать.

Не хочу вспоминать.

Но смотрю в темноту и вижу, как человек стреляет в голову Гокхэя. И в голову Рэвхэ. И что-то зло говорит своим. И снова стреляет. И я понимаю: братья уже на Меже, он убивает, как убивали подростков в бельковых войнах. Я не могу шевельнуться, смотрю на него и жду выстрела — но я ещё Между, долго буду Между. Я им нужен.

Другой человек хватает меня за руку, тянет.

Мне больно, болит голова, ужасно болит, тело — как вялая водоросль, ноги не слушаются. Человек с оружием целится в меня — и я жду выстрела.

Я ранен, болен. Нет, я им не нужен.

Пусть я умру.

Но меня тащат волоком — по коридору, залитому кровью. Мимо наших убитых Старших. Мимо лужи дико красной крови человека. В трюм. Я впервые в клетке.

Я хочу забыть ту ночь, но никто не забывает инициацию. Мы все тогда её прошли — как в самые древние времена, когда ребята Между оставались одни в Океане, рядом со смертью. Только наши юные предки были старше.

И они учились не бояться смерти, но не учились ненавидеть.

А мы научились.

В ту ночь многие умирают, потому что тоска и ненависть, которой нет выхода, закрывают ноздри. И мои. Я не могу дышать. Но Мыиргю обнимает меня, трётся об мою щёку своей и умоляет: не умирай, пожалуйста, не могу идти за тобой в Океан, я полная. И я заставляю себя вдохнуть, я переживаю эту ночь.

А потом они приносят бельков — и всё. Мы не можем сбежать.

Мы тут должны дышать, мы тут должны есть и кормить бельков. Мы едим чужое и мёртвое, мы дышим чужим и мёртвым.

А наутро Мыиргю делает чудо. Превращает мёртвое в живое, в воздух, воду и пищу. Она смотрит на всех нас — на десятерых ребят Между и на шестерых бельков, полуживых, в крови, с потухшими глазами, оцепеневших, как цепенеет птенец галечницы, когда на него пикирует рыболов. Смотрит, как мы ждём смерти. И говорит: Старшие придут за нами.

Мы, Между, понимаем, что это невозможно. Понимаем, как велик Космос. Понимаем, что мы — меньше, чем песчинки на невероятном пляже Вселенной. Но мы верим. Сразу.

Поэтому мы живём.

Вопреки.

Мы живём в космосе. В клетке из гладких белых плиток и зеркального стекла, где отвратительно пахнет средством для уборки. Нам дают сухую прессованную рыбу с противным металлическим привкусом. Мы перевариваем эту дрянь для бельков — мы делаем её съедобной. Потому что бельки должны дожить до того, когда Старшие придут за нами.

Мы живём на Земле, где нас взвешивают, измеряют и просвечивают в томографе, как рыбу из селекционного садка. Где у нас берут пробы крови, слюны, семени. Мы учим бельков говорить, рассказываем им сказки, поём древние песни — и сразу замолкаем, когда приходят люди. Старшие могут задержаться — а бельки должны расти и стать шедми.