Чтение онлайн

Антуан покраснел и сбросил шляпу.

– Бедненькая моя доченька, - вдруг сказала Рашель. Она оперлась на плечо Антуана, глаза ее наполнились слезами.
– И подумать только, что я не была с ней в ее смертный час, - шепнула она.
– Приехала слишком поздно. Ангелок, просто ангелок; личико бледное...
– И, вытерев глаза, она неожиданно улыбнулась: - В странную я тебя вовлекла прогулку, верно? Дело давнее, а все же за сердце берет, ничего не поделаешь... К счастью, работа тут найдется, а работа мешает думать... Пойдем же.

Пришлось вернуться к экипажу и, отказавшись от помощи кучера, перетащить на кладбище свертки, которые Рашель, встав на колени в траву, пожелала распаковать сама. Она не спеша разложила все на соседней плите лопату, садовый нож, деревянный молоток, объемистую картонную коробку, в которой был венок, унизанный белым и голубым бисером.

– Теперь понимаю, почему так тяжело было, - с усмешкой заметил Антуан.

Она живо вскочила:

– Помоги-ка мне, полно ворчать. Сними пиджак... Ну-ка возьми нож. Надо срезать, вырвать сорняк - он все заглушает. Видишь, под ним показались кирпичи, которыми обнесена могилка. Невелик был у бедняжки гробик и не тяжел!.. Дай-ка сюда: это все, что осталось от венка! Надпись поистерлась: "Нашей дорогой дочке". Его принес Цукко. Тогда я уже с год, как от него ушла, но все же уведомила его, понимаешь? Впрочем, он поступил надлежащим образом - явился, был в траурном костюме. Ей-богу, я ему обрадовалась - хоть не одна была на похоронах... Глупо мы устроены... Постой: вот это крест. Подними-ка, мы его сейчас поставим покрепче.

Раздвигая траву, Антуан вдруг почувствовал волнение: сначала он не заметил всей надписи: Роксана-Рашель Гепферт. Первое слово стерлось, и он прочел только имя своей подруги. И он погрузился в раздумье.

– Ты что же!
– воскликнула Рашель.
– За работу! Начнем отсюда.

И Антуан рьяно взялся за работу: он ничего не делал наполовину. Засучив рукава, он орудовал ножом и лопатой и вскоре взмок от пота, как чернорабочий.

– Передай-ка мне венки, - попросила она, - я их тем временем протру... Эге, да одного недостает. Вот так штука! Самого красивого - от Гирша. Из фарфоровых цветочков. Нет, право, это уже слишком.

Антуан, забавляясь, следил за ней глазами: без шляпы, волосы, сверкающие на солнце, растрепаны, губы кривятся раздраженно и насмешливо, юбка поддернута, рукава закатаны по локоть, и она снует туда и сюда по участку, обнесенному оградой, осматривая каждую могилу, и в ярости ворчит:

– Попомню я вам это, черт бы вас взял, жадюги!

Вернулась она обескураженная:

– Я так им дорожила! Они, вероятно, понаделали из них брелоки. Знаешь, народ тут такой отсталый... Впрочем, - продолжала она, успокоившись как по мановению волшебной палочки, - я там обнаружила желтый песок, он нам все скрасит.

Понемногу место, где была погребена девочка, становилось иным: крест подняли, вбили в землю ударами деревянного молотка, и он теперь возвышался над прямоугольником, обложенным кирпичами, где не виднелось ни былинки, а узкая, посыпанная песком дорожка, что вилась вокруг, довершала все, создавая впечатление, будто могилку усердно содержат в порядке.

Они не заметили, как небосклон заволокло тучами, и первые капли дождя застигли их врасплох. Над долиной собралась гроза. Под свинцовым небом камни, казалось, стали еще белее, а трава еще зеленее.

– Поспешим, - крикнула Рашель. Она оглядела могилу с материнской улыбкой, прошептала: - Мы неплохо поработали, совсем как палисадник около дачи.

Антуан приметил ветку, свисавшую с розового куста, растущего в углу, между стенами, а на ней цвели, покачиваясь на ветру, две розы с шафраново-желтой сердцевиной. И ему захотелось сорвать их, оставить на прощанье маленькой Роксане. Но его остановило чувство такта: он предпочел, чтобы такой романтический жест сделала сама мать, и, сорвав цветы, протянул их Рашели.

Она их взяла и торопливо приколола к корсажу.

– Благодарю, - произнесла она.
– Но пора удирать, а то шляпка у меня испортится.
– И она побежала к экипажу, не оглядываясь, обеими руками придерживая юбку, которую уже хлестал дождь.

Кучер тем временем успел выпрячь лошадь и укрылся вместе с ней между кустами живой изгороди. Антуан и Рашель нашли прибежище в самом экипаже под поднятым верхом и натянули на колени тяжелый фартук, от которого разило заплесневелой кожей. Она смеялась - ее забавляло, что так неожиданно налетела гроза, радовало, что долг выполнен.

Ливень был мимолетным. Дождь затихал; тучи мчались на восток, и вскоре в небе, очистившемся от испарений, вновь проглянуло заходящее солнце, сиявшее ослепительно. Кучер стал запрягать. Ватага мальчишек гнала мимо них стадо мокрых гусей. Младший, малыш лет девяти-десяти, взобрался на подножку и звонко крикнул:

– Что, хорошая штука любовь, господа?
– и убежал, стуча деревянными башмаками.

Рашель расхохоталась.

– И это отсталый народ?
– заметил Антуан.
– Молодое поколение подает надежды.

Но вот экипаж запрягли, можно было трогаться. Однако к поезду в Кодбеке они уже опаздывали, пришлось держать путь прямо на ближайшую станцию железнодорожной магистрали: Антуану не хотелось, чтобы его заменяли в больнице в понедельник утром, поэтому в Париж ему надо было вернуться ночью.

Сделали остановку в Сент-Уан-ла-Ну, чтобы пообедать. В харчевне было полно охотников пображничать в воскресный вечер. Поэтому еду им подали в комнате позади зала.

Обедали молча. Рашель больше не шутила. Сидела, задумавшись; вспоминала, как ее привезли сюда в день похорон в этот же час, точно в таком же экипаже, быть может, в том же самом, только была она тогда со своим певцом. Особенно ей запомнилась ссора, вспыхнувшая почти сразу между ними, запомнилось и то, как Цукко бросился на нее, ударил по щеке, вон там, перед хлебным ларем, и как она снова отдалась ему в тот же вечер в одной из комнат этого постоялого двора, и как потом целых четыре месяца она снова терпела все его сумасбродные, грубые выходки... Впрочем, она не питала к нему злобы, и даже сегодня вечером к воспоминанию о нем, о пощечине примешивалось что-то чувственное. И однако она остерегалась - не рассказывала Антуану об этой истории. Никогда она откровенно не признавалась ему, что тенор избивал ее.

А потом из глубины сознания внезапно возникла другая навязчивая мысль, и Рашель поняла, что, спасаясь от этого наваждения, она нарочно так долго цеплялась за свои воспоминания.

Она поднялась.

– Давай пойдем до станции пешком!
– предложила она.
– Поезд будет только в одиннадцать часов. Кучер отвезет вещи.

– Восемь километров в темноте, по грязи?

– Подумаешь!

– Право, ты сошла с ума!

– Ах, я бы добрела туда, выбившись из сил, - сказала она жалобно, - и мне стало бы легче.

Но больше она не настаивала и пошла вместе с ним к экипажу.

Уже совсем стемнело, и стало прохладно.

Сев в карету, Рашель прикоснулась кончиком зонта к спине кучера и сказала:

– Поезжайте потихоньку, шагом, время у нас есть.
– Она прильнула к Антуану, шепча: - Тут так уютно, так хорошо...

А немного погодя Антуан погладил ее по щеке и почувствовал, что вся она мокра от слез.

– Я просто измучилась, - объяснила Рашель, отворачивая лицо. И, прижимаясь к нему еще теснее, тихо сказала: - О, держи меня крепче, котик, не отпускай.