Чтение онлайн

– Так что же случилось потом с этой женщиной?
– допытывалась мамаша Жюжю.

Даниэль овладел собой, но голос его еще слегка дрожал; он ответил:

– Прошел слух, что она покончила с собой. Он же утверждает, что она была больна чахоткой.
– Даниэль деланно засмеялся и провел рукой по лбу.

Ринетта сидела прямо, прижавшись к спинке стула, стараясь держаться как можно дальше от Даниэля. Отчего душу ее охватило такой смятение? Охватило сразу, как только она увидела его лицо, улыбку, взгляд. Все в этом красивом юноше ее отталкивало - и его манера склоняться, и его изящные движения, особенно его руки, выразительные руки с длинными пальцами... Никогда в жизни она бы не подумала, что в ней затаилась, так сказать, сидит настороже такая неприязнь к незнакомому человеку.

– Значит, попросту говоря, я кокетка?
– вскричала Мария-Жозефа, призывая в свидетели всех сидевших за столом.

Батенкур бесхитростно улыбнулся.

– Да я, право, не виноват. Во французском языке есть только одно слово для обозначения того, что пленительнее всего на свете: стремления нравиться.

– Этого еще не хватало!
– выкрикнула г-жа Долорес.

Все обернулись. Но дело касалось мальчугана, он уронил полную ложку мороженого на свою черную курточку, и тетка потащила его к умывальнику.

Жак воспользовался тем, что она ушла, и спросил Поль, радуясь, что поближе с ней познакомится:

– Вы ее знаете?

– Немного знаю.

Говорить ей не хотелось, она вообще не была болтливой, да и вдобавок настроение у нее было невеселое. Но Жак только что с такой чуткостью к ней отнесся. И она продолжала:

– Представьте, ведь она женщина не злая. И к тому же богатая. Она долго жила с одним сочинителем, который все для театров пишет. А после вышла замуж за аптекаря, а тот умер. Она каждый год до сих пор большие доходы получает за его патентованные лекарства. Наверное, знаете, "средство от мозолей Долорес"? Неужели не знаете? Она молодец, ничего не скажешь: у нее в сумочке всегда есть образны на пробу. Средство - прямо блеск, можете убедиться. Сама-то она со странностями. Дома держит с дюжину кошек, тащит их отовсюду. И рыбок разводит, у нее в спальне стоит большой аквариум. Животных обожает. А вот детей не любит.
– Поль покачала головой.
– Чудная какая-то, - сказала она в заключение.

Ей трудно было дышать, когда она разговаривала. И Жак это заметил. Но все же он старался поддержать беседу. У него мелькнула мысль, что у нее больное сердце, и с губ сорвалось весьма некстати:

– "У сердца есть свои сужденья, неведомые рассудку".

Она призадумалась.

– "Они неведомы рассудку", - поправила она, ударяя пальцами по столу, словно по клавишам.
– Иначе стих корявый.

Его тянуло к ней, несмотря ни на что. Однако уже меньше хотелось посвятить ей жизнь. "Стоит мне чуть-чуть проникнуть в душу человека, и я уже готов полюбить его", - подумал он. Ему вспомнилось, как однажды на прогулке он заметил это свое свойство впервые: прошлым летом в лесу Вирофле, куда он отправился вместе с товарищами Антуана и студенткой медицинского факультета, шведкой, которая вдруг оперлась о его руку и стала делиться воспоминаниями о своем детстве.

И тут внезапно до его сознания дошло, что Антуан не пришел. Уже половина десятого!

Вне себя от нервной тревоги, забыв обо всем на свете, он стал трясти Даниэля за плечо:

– Уверяю тебя, что-то случилось!

– Да с кем?

– С Антуаном!

В это время все уже стали подниматься из-за стола. Жак вскочил. Даниэль стоял, держась поближе к Ринетте, и пытался его разуверить.

– Да ты просто спятил! Ведь ты знаешь, как бывает с врачами, задержали у больного...

Но Жака уже и след простыл. Он не мог рассуждать, не мог перебороть страшного предчувствия и сломя голову бросился к гардеробу; ни с кем не попрощавшись, забыв о Поль, ринулся он на улицу. "Я накликал на Антуана беду!
– в ужасе твердил он.
– Да, я, я... Возмечтал о черном костюме, который увидел на том субъекте, пересекавшем площадь Медичи!.."

Трио музыкантов принялось за вальс. Несколько пар уже кружились в зале бара. Даниэль заметил, как Фаври, выдвинув вперед подбородок, словно что-то вынюхивал и, моргая, уставился на Ринетту. И Даниэль стремительно подошел к ней, опередив его.

– Можно вас пригласить на бостон?

Она видела, что он направляется к ней, не спускала с него враждебного взгляда и, подождав, пока он не отвесит ей легкий поклон, сказала:

– Нет.

Он скрыл удивление, улыбнулся.

– Отчего же нет?
– спросил он, подражая ее интонации. И был так уверен в ее согласии, что добавил: - Ну, пойдемте же.
– И подошел совсем близко.

Его самоуверенность вывела ее из себя.

– С вами нет!
– жестко ответила она.

– Значит, нет?
– повторил он. А его черные глаза вызывающе глядели на нее, словно говорили: "Стоит мне захотеть!"

Она отвернулась и, заметив Фаври, который не решался приблизиться, сама подошла к нему, как будто он ее уже пригласил, и молча стала танцевать с ним.

Приехал Людвигсон. Он был в смокинге и, не снимая соломенной шляпы, разговаривал у стойки с тетушкой Пакмель и с Марией-Жозефой, непринужденно играя ее жемчужным ожерельем. Но неприметно для окружающих он зорко осматривал зал: его сонный взгляд из-под тяжелых черепашьих век то и дело нацеливался на что-нибудь или на кого-нибудь и словно наносил удар свинцовой дубинкой.

Мамаша Жюжю сновала среди танцующих в поисках Ринетты. Вот она поймала ее, схватила за локоть:

– Живее. И все делай так, как я тебе говорила.

Даниэль, которого Поль затащила в уголок, слушал молодую женщину, рассеянно улыбаясь. Он видел, что мамаша Жюжю как ни в чем не бывало примкнула к гостям, окружавшим Марию-Жозефу, а Ринетта после танца прошла без провожатых в дальнюю комнату и села к столику. И почти тут же Людвигсон и мамаша Жюжю тоже перешли во второй зал и направились к ней. Людвигсон, особенно в тех случаях, когда замечал, что на него смотрят, держался очень прямо, расправив плечи, совсем как кучер в былые времена; для него не составляло тайны, что природа наделила его бедрами, предназначенными для гурии, и что они покачиваются, как только он ускоряет шаг; поэтому он тщательно следил за своей осанкой. Ринетта протянула ему руку, и он прильнул к этой ручке своими толстыми губами. Когда он склонил голову, Даниэлю бросилось в глаза, что сквозь черные волосы, словно приклеенные к коже и старательно приглаженные, просвечивает чуть скошенный череп. "И все же вид у него внушительный, - подумал Даниэль, - есть в этом левантинском паяце что-то от грузчика, но и от великого визиря тоже".

Людвигсон неторопливо стягивал перчатки, оценивая Ринетту взглядом знатока, затем он сел напротив нее, а мамаша Жюжю уселась рядом с ним. Им уже несли напитки, хотя Людвигсон ничего не заказывал; тут все знали его привычки: он никогда не пил шампанского, а только одно асти, причем не игристое, не замороженное, даже не холодное, а скорее комнатной температуры: "Тепленькое, - говорил он, - как сок плодов, согретых солнцем".

Даниэль оставил Поль, закурил папиросу, прошелся по бару, пожимая руки знакомым, и сел за столик во втором зале.

Людвигсон и мамаша Жюжю сидели к нему спиной, а он устроился как раз напротив Ринетты, правда, на другом конце комнаты. За бокалами, наполненными асти, сразу завязалась оживленная беседа. Ринетта улыбалась остротам Людвигсона, а он наклонился к ней и, явно увлеченный, расточал комплименты. Когда она заметила, что Даниэль наблюдает за ними, то повеселела еще больше.

За аркой, разделявшей оба зала, видны были танцующие пары. Позади стойки невысокая нарумяненная девица, словно сошедшая с полотна Лоуренса{318}, стоя лицом к публике, на ступеньках лесенки, выкрашенной в белое, ухватилась руками за перила, всем телом оперлась на одну ногу, раскачивая другой, и визгливо вторила оркестру, повторяя бессмысленный припев, который в то лето у всех был на языке: