Чтение онлайн

– Подожди меня на площадке, - шепнул Антуан.

Случай сделал ненужным эту меру предосторожности.

Мадемуазель де Вез, без передышки топтавшаяся по всей квартире, услышала стук дверцы лифта. Антуан, наконец-то! Она бросилась в прихожую со всей доступной при ее согбенной спине быстротой. Увидев две пары ног, она замерла на месте и узнала Жака, только когда он нагнулся ее поцеловать.

– Боже ты мой, - ахнула она, но как-то вяло (уже третий день Мадемуазель жила в таком смятении, что, случись любая неожиданность, она ничего бы не добавила).

Вся квартира была освещена, все двери открыты. На пороге кабинета возник г-н Шаль с растерянным лицом; он с любопытством оглядел Жака, захлопал ресницами и бросил свое вечное:

– А-а, это вы?

"На сей раз это более чем уместно", - не мог не подумать Антуан и, оставив брата, торопливо направился в спальню.

Здесь было темно, тихо. Он толкнул приоткрытую дверь и в первое мгновение увидел лишь свет ночника, потом на подушке лицо отца. Хотя глаза были закрыты, хотя лежал он неподвижно, сомнений быть не могло: жив.

Антуан вошел.

И как только он вступил в спальню, он заметил, что у постели стоят с таким видом, будто что-то сейчас лишь стряслось, Теривье, Селина, Адриенна и еще одна, новая, пожилая, незнакомая ему монашенка.

Теривье шагнул ему навстречу из полумрака, приблизился и увел за собой в ванную комнату.

– Я боялся, что ты вовремя не поспеешь, - стремительно заговорил он. Так вот, старина, произошла закупорка почки. Жидкость не выделяется. Совершенно не выделяется... На беду, уремия приняла спастическую форму. Я провел здесь ночь, не хотел оставлять женщин одних, но если бы ты не приехал, уж совсем было собрался вызвать санитара. За ночь было три приступа, и последний самый сильный.

– А когда почка отказала?

– Уже сутки. Во всяком случае, сестра заметила это вчера утром. И, понятно, отменила уколы.

– Н-да, - протянул Антуан, покачав головой.

Они переглянулись. Теривье без труда прочел мысли Антуана: "Если в течение двух месяцев подряд мы смело пичкали больного, у которого осталась всего одна почка, разными ядами, почему же сейчас с запозданием мы стали такие щепетильные..." Теривье нагнул голову и развел руками.

– Все-таки, старина, мы же не убийцы... При уремии морфий противопоказан!

Ясно, противопоказан... Антуан, не отвечая, кивнул в знак согласия головой.

– Ну, я бегу, - проговорил Теривье.
– Позвоню после двенадцати.
– И вдруг в упор: - Да, кстати, как с братом?

В золотистых зрачках Антуана зажегся огонек, Он опустил веки, потом снова их поднял.

– Поймал, - сказал он с беглой улыбкой.
– Даже сюда привез. Он здесь.

Теривье запустил в бороду свою пухлую руку. Он в упор разглядывал Антуана живыми, веселыми глазами, но сейчас было не время да и не место задавать вопросы. К тому же вошла сестра Селина и принесла Антуану халат. Теривье посмотрел на сиделку, потом на своего друга и без обиняков заявил:

– Ну, я ухожу. Денек будет нелегкий.

Антуан нахмурил брови.

– Должно быть, без морфия он ужасно страдает?
– спросил он сестру.

– Я ставлю ему очень горячие компрессы... И горчичники тоже...
– И так как Антуана, очевидно, не совсем убедили ее слова, она поспешила добавить: Все-таки так ему немножко легче.

– Вы хоть добавляете в компрессы опий? Нет?
– Он-то отлично знал, что без морфия все равно... Но ни за что на свете он не признался бы вслух, что бессилен.
– Моя сумка внизу, - обратился он к сестре.
– Я сейчас вернусь. Подтолкнув Теривье к дверям, он сказал: - Проходи!

"Что-то делает Жак?" - думал он, шагая по квартире. Он так и не успел заняться братом.

Оба врача быстро спустились с лестницы, не обменявшись ни словом. На последней ступеньке Теривье обернулся, протянул руку. Пожав ее, Антуан вдруг спросил:

– Скажи, Теривье... Только откровенно. Каков твой прогноз?.. Теперь все должно пойти быстрее, да?

– Безусловно, быстрее, если уремия усилится.

Антуан ответил энергичным пожатием руки. Он почувствовал прилив терпения, мужества. Раз это вопрос часов... Да и Жак нашелся.

Наверху, в спальне, у постели больного остались только Адриенна с пожилой монашенкой, и они не заметили, что вот-вот начнется приступ. Когда же их внимание привлекло одышливое дыхание больного, кулаки уже судорожно сжались, голова откинулась назад, так как свело шейные позвонки.

Адриенна бомбой вылетела в коридор:

– Сестра!

Никого. Она помчалась в прихожую.

– Сестра Селина! Господин Антуан! Скорее!

Крик ее услышал Жак, сидевший все это время в кабинете вместе с Шалем; не успев опомниться, он бросился в спальню.

Дверь была открыта. Он зацепился за стул. Он ничего не видел. Закрывая свет ночника, вокруг больного суетились какие-то фигуры. Наконец он разглядел лежавшее поперек постели тяжело осевшее тело, руки, хватавшие воздух. Больной соскользнул на самый край матраса; Адриенна с монашенкой старались его приподнять, но ничего не получалось. Жак бросился на помощь, уперся коленом в одеяло и, обхватив отца поперек туловища, не без труда приподнял его, потом уложил на подушки. Он ощутил прикосновение этого горячего тела, слышал прерывистое дыхание, увидел сверху неподвижную маску с белыми глазами без зрачков, глядел на нее в упор и с трудом узнавал знакомое лицо; Жак так и остался в этой позе, согнувшись, стараясь удержать сотрясавшееся от конвульсий тело.

Нервические подергивания утихали, восстанавливалось кровообращение. Бессмысленно блуждавшие зрачки появились, уставились в одну точку; постепенно возвратились к жизни глаза, и, казалось, больной заметил молодое лицо, склонившееся над ним. Узнал ли он блудного сына? И даже если настал миг просветления, удалось ли ему отсеять реальное от разорванных видений, заполнявших его бред? Губы его шевельнулись. Зрачки расширились. И внезапно в этих тусклых глазах Жак поймал знакомое по воспоминаниям выражение: раньше, когда отец хотел припомнить забытую дату или имя, взгляд его принимал как раз такое внимательно-туманное выражение, чуть начинал косить.

Жак выпрямился, опираясь на кулаки и чувствуя, как ему перехватило горло, машинально пробормотал:

– Ну как, Отец? Ну как? Как ты себя чувствуешь, Отец?

Веки г-на Тибо медленно опустились. Нижняя губа еле заметно задрожала, а вместе с ней и бородка; потом дрожь, усилившись, распространилась по всему лицу, захватила плечи, грудь: отец рыдал. Из обмякших губ вырывалось бульканье, - так булькает пустая бутылка, опущенная в воду; пожилая монашенка протянула руку и вытерла больному кусочком ваты подбородок. А Жак, не смея шевельнуться, ослепший от слез, все еще стоял, согнувшись над этой зыбящейся массой, и тупо твердил: