Чтение онлайн

– Теперь - в палату депутатов, - сказал Жак, лихорадочно увлекая за собой Женни.
– Интересно знать, что они придумали там с Мюллером.

Это могло показаться бессмысленным, но он все еще не мог бы с твердостью заявить, что отказался от всякой надежды.

LXXI

Бурбонский дворец тайно охранялся полицией. Тем не менее за решеткой ограды во дворе стояли группы людей, к которым и направился Жак, по-прежнему в сопровождении Женни.

При свете круглых электрических фонарей он узнал в одной из групп высокий силуэт Рабба.

– Беседа еще не кончилась, - пояснил Жаку старый социалист.
– Они только что вышли. Поехали обедать. Обсуждение должно сейчас возобновиться. Но не здесь, - в редакции "Юма".

– Ну, как? Каковы первые впечатления?

– Не блестящие... Впрочем, трудно сказать. Все они вышли багровые, полумертвые от жажды и немые, как рыбы... Единственный, от кого мне удалось кое-что вытянуть, - это Сибло... И он не скрыл от нас своего разочарования. Правда?
– добавил он, обращаясь к подходившему Жюмлену.

Женни молча разглядывала обоих мужчин. Жюмлен не особенно нравился ей. Его длинное, узкое лицо, потное и бледное, бритый, чрезмерно выдающийся подбородок, сухая манера говорить, сухо цедя сквозь зубы, обрубая фразы, квадратные плечи, жесткий блеск слишком маленьких и слишком черных зрачков все это вызывало в молодой девушке неприятное чувство. Напротив, старик Рабб, с его выпуклым лбом, с ясными и печальными глазами, взгляд которых часто с отеческой нежностью останавливался на Жаке, внушал ей доверие и симпатию.

– По-видимому, у этого Мюллера нет никаких определенных полномочий, сказал Жюмлен.
– Он не привез никакого конкретного предложения.

– Тогда зачем же он приехал?

– Исключительно с целью получить информацию.

– Информацию?
– вскричал Жак.
– В такой момент, когда, по всей вероятности, уже поздно даже и действовать!

Жюмлен пожал плечами.

– Действовать... Чудак!.. Неужели ты думаешь, что можно еще принимать какие-то решения, когда обстановка меняется с каждым часом? Известно тебе, что Германия тоже объявила всеобщую мобилизацию? Это произошло в пять часов, вскоре после нас. И говорят, что сегодня вечером она официально объявит войну России.

– Я хочу знать одно, - нетерпеливо сказал Жак.
– Для чего приехал этот Мюллер, - для того, чтобы объединить французский пролетариат с германским? Чтобы организовать, наконец, забастовку в обеих странах? Да или нет?

– Забастовку? Разумеется, нет, - ответил Жюмлен.
– По-моему, он приехал просто для того, чтобы узнать, будет или не будет французская партия голосовать за военные кредиты, которых правительство, вероятно, потребует от палат в понедельник. Вот и все.

– И это было бы уже кое-что, - сказал Рабб, - если бы хоть в данном определенном пункте социалистические депутаты Франции и Германии решили придерживаться одинаковой политики.

– Ну, это еще неизвестно, - загадочно уронил Жюмлен.

Жак нетерпеливо топтался на месте.

– Единственное, что можно сказать, - продолжал Жюмлен убежденным тоном, - и что, кажется, на все лады повторяли Мюллеру лидеры нашей партии, это что Франция сделала все возможное, чтобы избежать войны... до последней минуты! Вплоть до согласия оттянуть свои войска прикрытия!.. По крайней мере, у нас, французских социалистов, совесть чиста! И мы имеем полное право считать Германию нападающей стороной!

Жак смотрел на него, ошеломленный.

– Другими словами, - отрезал он, - французские социалистические депутаты собираются голосовать за кредиты?

– Во всяком случае, они не могут голосовать против них.

– Что значит - не могут?

– Самое вероятное - что они воздержатся при голосовании, - сказал Рабб.

– Ах!
– вскричал Жак.
– Если бы Жорес был с нами!

– Ба!.. Я думаю, что при настоящем положении вещей сам Патрон не решился бы голосовать против.

– Но ведь Жорес сотни раз доказывал, насколько нелепо разделение стран на страну нападающую и страну, подвергшуюся нападению!
– вскричал Жак в бешенстве.
– Это только предлог для бесконечных препирательств! Вы все, кажется, забыли об истинных причинах той переделки, в которую мы попали, - о капитализме, об империалистической политике правительств! В какие бы формы ни облекались первые проявления вражды, международный социализм должен восстать против войны, против всякой войны! Если же нет...

Рабб вяло согласился с ним:

– В принципе, конечно... И, кажется, Мюллер действительно сказал что-то в этом духе...

– И что же?

Рабб устало махнул рукой.

– Этим дело и кончилось. И, взявшись под ручку, они пошли обедать.

– Нет, - возразил Жюмлен.
– Ты забыл сказать, что Мюллер выразил желание позвонить по телефону в Берлин, чтобы посоветоваться с лидерами своей партии.

– Ах, так?
– произнес Жак, хотевший лишь одного - снова обрести надежду.

Он круто повернулся, сделал несколько шагов, но возвратился и опять остановился перед Жюмленом, и Раббом.

– Знаете, что думаю об этом я? Этот Мюллер приехал попросту для того, чтобы прощупать подлинный уровень интернационализма и пацифизма французской партии. И если бы перед ним оказались настоящие борцы, готовые на все, готовые объявить всеобщую забастовку, чтобы провалить националистическую политику правительства, то - я это утверждаю - можно было бы еще спасти мир! Да! Даже сегодня, даже после объявления мобилизации, можно было бы еще спасти мир! Грозным союзом французского и германского пролетариата! Что же он нашел вместо этого? Говорунов, спорщиков, людей умеренных взглядов, всегда готовых осудить войну и национализм на словах, а на деле собирающихся уже голосовать за военные кредиты и предоставить полную свободу действий генеральному штабу! Мы до последней минуты будем свидетелями все того же нелепого и преступного противоречия: того же двусмысленного столкновения между идеалом интернационализма, который исповедуют теоретически, и всеми теми националистическими интересами, которыми на практике не хочет пожертвовать никто - даже сами лидеры социалистов!

Пока он говорил, изнемогавшая от усталости Женни не отрывала от него глаз. Голос Жака обволакивал ее, словно знакомая и ласкающая музыка. Казалось, что она внимательно следит за его словами, но в действительности она была слишком утомлена, чтобы слушать. Она жадно рассматривала лицо Жака, рот на этом лице, и ее взгляд, устремленный на эти изогнутые губы, линия которых то выпрямлялась, то сокращалась, словно какое-то изумительное живое существо, доставлял ей физическое ощущение близости. Вспоминая ночь, проведенную в его объятиях, она замирала от ожидания. "Уйдем, - думала она.
– Чего он ждет? Скорее... Пойдем домой... Какое нам дело до всего остального?"