Чтение онлайн

Оставшись один, Антуан начал не спеша одеваться: ему некуда было торопиться. И хотелось как можно тщательнее проделать все лечебные процедуры.

«Если бы покойный господин Тибо вернулся…» Слова Клотильды напомнили ему вчерашний сон. «Какую власть Отец еще имеет над всеми нами», — подумалось ему.

Было уже около двенадцати, когда Антуан отворил окно, которое закрыл, проделывая голосовые упражнения.

Из сада донесся мужской голос: «Жан-Поль! Слезай оттуда! Иди ко мне!» И, как отдаленное эхо, женский спокойный, свежий голос: «Жан-Поль! Будешь ты слушаться дядю Дала или нет?»

Антуан вышел на балкон. Не раздвигая завесы дикого винограда, он осмотрелся вокруг. Внизу расстилалась небольшая площадка, отделенная от леса рвом. В тени двух платанов (где когда-то любила сидеть г-жа де Фонтанен) в плетеном шезлонге полулежал Даниэль с раскрытой книгой на коленях. В нескольких шагах от него малыш в светло-голубом джемпере, приставив к стене перевернутое ведерко, силился взобраться на парапет. По другую сторону лужайки, в бывшем домике садовника, дверь стояла открытой, и в солнечном свете Женни с засученными рукавами, слегка нагнувшись над баком, намыливала белье.

— Иди сюда, Жан-Поль, — повторил Даниэль.

В ярком луче на мгновение вспыхнули рыжие кудри ребенка. Мальчик решил вернуться к дяде. Но чтобы не вышло так, будто он послушался, он важно уселся на землю, взял лопатку и стал насыпать в ведерко песок.

Когда через несколько минут Антуан сошел с лестницы, Жан-Поль все еще не вставал с земли.

— Пойди поздоровайся с дядей Антуаном, — сказал Даниэль.

Малыш, сидя на корточках у парапета, работал лопаточкой и, казалось, не слышал обращенных к нему слов. Заметив, что незнакомец направился к нему, он бросил лопаточку и еще ниже нагнул голову. Когда Антуан схватил его на руки и поднял, он задрыгал было ногами, но потом, решив, что с ним играют, звонко захохотал. Антуан поцеловал его в волосы и спросил на ушко:

— А как, по-твоему, дядя Антуан злой?

— Да! — закричал мальчик.

У Антуана от возни началась одышка. Он опустил мальчика на землю и подошел к Даниэлю. Но едва только он уселся, как Жан-Поль подбежал, вскарабкался к нему на колени и, прижавшись к его мундиру, сделал вид, что спит.

Даниэль не встал с шезлонга. Он был без галстука, в поношенных темных брюках и старой фланелевой, в полоску, теннисной куртке. Искусственная нога была обута в черный ботинок; другая — в ночной туфле, без носка. За эти годы он обрюзг: черты были по-прежнему правильные, тонкие, но все лицо — тяжелое, гипсовое. Давно не стриженные волосы, синеватый небритый подбородок делали его похожим на провинциального трагика, — дома он уже не следит за собой, но при огнях рампы — еще весьма импозантен в ролях римских императоров.

Антуан, который с самого утра не переставая возился с бронхами и гортанью, сразу заметил, хотя, впрочем, не придал этому особого значения, что Даниэль, поздоровавшись с ним, даже не спросил о том, как он себя чувствует. (Правда, накануне вечером они поговорили о своих болезнях и поведали друг другу свои горести.) Из вежливости Антуан с заинтересованным видом наклонился и заглянул в книгу, которую Даниэль положил рядом с собой прямо на песок.

— Это «Вокруг света», — пояснил Даниэль. — старый журнал путешествий… за тысяча восемьсот семьдесят седьмой год. — Он взял книгу и небрежно полистал. — Много иллюстраций… У нас есть полный комплект.

Антуан рассеянно гладил волосы мальчика, который, казалось, погрузился в глубокую задумчивость и сидел, широко открыв глаза, прижавшись головенкой к груди нового дяди.

— Что пишут? Вы уже читали газеты?

— Нет, — ответил Даниэль.

— Говорят, что междусоюзнический совет решил на днях распространить полномочия Фоша также и на итальянский фронт.

— А-а!

— Это, должно быть, уже официально объявлено.

Как будто внезапно заскучав, Жан-Поль соскочил на землю.

— Ты куда? — в один голос спросили дядя Дан и дядя Антуан.

— К маме.

Подпрыгнув сначала на одной ножке, потом на другой, мальчик весело побежал к домику. Антуан и Даниэль переглянулись.

Даниэль вытащил из кармана пачку жевательной резины и предложил Антуану.

— Нет, спасибо.

— Все-таки развлечение, — объяснил Даниэль. — Я бросил курить.

Он взял резинку, положил в рот и начал медленно жевать.

Антуан, улыбаясь, глядел на него.

— Вы напомнили мне один фронтовой случай… В Виллер-Бретонне… Мы разместили наш госпиталь на ферме, которую перед тем занимал американский санитарный отряд. Наши санитары буквально весь день отбивали молотками целые наслоения этой самой жвачки, которую грязнули американцы поприклеивали всюду — к плинтусам, к дверям, к столам, к скамейкам… И она твердеет, как цемент, эта пакость… Если англосаксонская оккупация продлится еще несколько лет, все здания в Артуа и Пикардии потеряют свои первоначальные очертания и превратятся в бесформенные нагромождения жевательной резины… — Легкий приступ кашля прервал его слова. — Подобно тому, как некоторые скалы на Тихом океане превратились в горы гуано!

Даниэль улыбнулся, и Антуан, который так же, как и Жак, всегда поддавался прелести этой улыбки, с радостью заметил, что она не утратила своего обаяния, несмотря на расплывшиеся черты лица, верхняя губа при улыбке все так же медленно и лукаво ползла влево, а в полузакрытых глазах вспыхивал насмешливый огонек.

Антуан все еще кашлял. Потеряв надежду отдышаться, он нетерпеливо махнул рукой.

— Вы сами видите, каким старым кашлюном я стал, — с трудом вымолвил он. Потом, передохнув немножко: — Они здорово нас отделали, как говорит Клотильда. Но мы, разумеется, еще находимся в числе привилегированных!

С минуту оба помолчали. На сей раз молчание прервал Даниэль.

— Вот вы меня спросили, читаю ли я газеты. Очень редко. Я слишком много думаю о войне. Ни о чем другом думать я не могу… Читать сводки, когда знаешь так, как это знаем мы, что должно означать: «Некоторое оживление на таком-то фронте…» или: «Удачная атака на участке…» Нет! — Он откинул голову на спинку шезлонга и, закрыв глаза, продолжал вполголоса: — Надо самому пережить атаку, и пережить ее в пехоте, чтобы понимать… Пока я был в кавалерии, я не знал, что такое война. А ведь я ходил тогда в атаку раза три… И об этом тоже не расскажешь… Но все это ничто по сравнению с атакой пехоты с «вылазкой» в заранее назначенный час, с штыковой атакой. — Он вздрогнул, открыл глаза и пристально посмотрел перед собой, яростно жуя свою резинку, потом проговорил: — В сущности, сколько нас таких в тылу, которые знают, что такое война? Те, что вернулись, — сколько их? Да и к чему они станут рассказывать? Они не могут, не хотят ничего говорить. Они знают, что их не поймут.

Даниэль замолчал, и некоторое время оба сидели, не говоря ни слова, даже не глядя друг на друга. Потом заговорил Антуан, слабым голосом, прерываемым приступами кашля.

— Бывают минуты, когда я стараюсь убедить себя, что это действительно последняя, что после такой войны новые войны невозможны, да, невозможны. Временами я в этом уверен… Но в иные моменты начинаю сомневаться… Перестаю понимать…

Даниэль молча двигал челюстями, рассеянно глядя по сторонам. О чем он думал?

Антуан замолчал. Даже короткий разговор утомил его. Но он возвращался мыслью все к тому же, в сотый, в тысячный раз.

«Охватывает ужас, когда хладнокровно взвешиваешь все, что препятствует установлению мира между людьми, — думал он. — Сколько веков пройдет еще, прежде чем нравственная эволюция — если только нравственная эволюция вообще существует — излечит человечество от врожденного преклонения перед грубой силой, от того фанатического наслаждения, которое испытывает человек, — человек как разновидность животного мира, — торжествуя с помощью насилия, с помощью насилия навязывая свое мироощущение, свое представление о жизни другим, более слабым, тем, что чувствуют иначе, живут иначе, чем он!.. И потом существует политика, правительства… Для правителей, которые развязывают войну, для людей власти, которые решают, быть войне или нет, и делают ее руками других, война останется всегда легким, даже соблазнительным выходом в минуты любого краха. И можно ли надеяться, что правительства никогда не прибегнут к этому? Ну что ж! Значит, надо добиваться, чтобы это стало для них невозможным; надо, чтобы идеи пацифизма так глубоко укоренились в общественном мнении, так широко распространились бы, чтобы стали непреодолимым препятствием для воинственной политики правителей. Но надеяться на это химера. Да и будет ли торжество пацифизма прочной гарантией мира? Предположим даже, что в наших странах пацифистская партия придет к власти; кто поручится, что в один прекрасный день она не поддастся соблазну начать войну ради того, чтобы распространить путем насилия пацифистскую идеологию во всем мире?»