Чтение онлайн

— Тетя! — раздался голос из сада.

Госпожа де Фонтанен поднялась с кресла.

— Николь вернулась.

— Пришел господин мэр, тетя, — повторил голос. — Он хочет с вами поговорить.

Госпожа де Фонтанен подошла к дверям. Антуан услышал ее веселое восклицание:

— Подымись ко мне, дорогая. У меня здесь кто то… кого ты хорошо знаешь!

Николь распахнула дверь и как вкопанная остановилась на пороге, пристально вглядываясь в Антуана, как бы не узнавая его.

Сердце его болезненно сжалось, и он пробормотал:

— Я очень страшный стал, да?

Николь покраснела и, желая скрыть свое смущение, громко расхохоталась:

— Вовсе нет… Просто я не ожидала встретить вас здесь.

Они еще не виделись: накануне она не пришла на дачу обедать, так как осталась ухаживать за больным, которого не хотела доверить сиделке.

За эти годы Николь как-то помолодела. Бессонная ночь не оставила никакого следа на ее молочно-белой коже, глаза по-прежнему поражали удивительной прозрачностью.

Антуан спросил, есть ли у нее вести от мужа, с которым он дважды встречался на фронте.

— Сейчас его санитарный отряд в Шампани, — сказала она, оглядываясь вокруг блестящим взглядом, в котором уживались наивность подростка и кокетливая чувственность. — Много работает, но находит время писать статьи для журналов… На той неделе прислал мне работу для перепечатки на машинке, что-то насчет накладки жгутов…

Луч солнца касался ее округлого плеча, плотно обтянутого тканью блузки, при каждом движении играл в складках косынки, золотил руки, покрытые легким пушком, и когда она улыбалась, зубы ее блестели. «Какое, должно быть, искушение для всех этих переживших бойню людей!» — подумал Антуан.

— Я так жалела, что не могла вчера попасть на дачу, — сказала она. — Как вы провели вечер? Даниэль был с вами любезен? Удалось вам хоть немножко его приручить?

— Конечно! А разве это так трудно?

— Он такой угрюмый, мрачный…

Антуан сделал соболезнующий жест:

— Он достоин всяческого сожаления!

— Надо бы его расшевелить, — продолжала Николь — заставить вернуться к живописи. — Она говорила серьезным тоном, как будто перед ними стояла насущнейшая проблема и она только ждала Антуана, чтобы ее решить. — Нельзя дольше так жить, как он живет. Он опустился. Он в конце концов станет…

Антуан улыбнулся.

— Я ничего такого не заметил.

— Да, да… Спросите хотя бы у Женни… Он просто стал невыносим… Когда мы бываем на даче, он или уходит в свою комнату, — что он, дичится, дуется? неизвестно, — или, если уж он сидит с нами, рта не откроет, и, кажется, все вокруг леденеет. Его присутствие всех стесняет… Уверяю вас, вы окажете ему огромнейшую услугу, если убедите его работать, вернуться в Париж, бывать на людях, снова начать жить!

Антуан покачал головой и невнятно повторил:

— Он достоин сожаления…

Из какого-то инстинктивного недоверия он держался настороже. Неизвестно почему, у него создалось впечатление, будто Николь говорит так, повинуясь своим скрытым соображениям, которые предпочитает не выражать вслух.

(И это было, пожалуй, верно. Николь составила себе окончательное мнение о Даниэле еще с того памятного вечера прошлой зимой. Однажды, — было уже поздно, — Женни и Жиз ушли спать, а Николь задержали дела внизу, и она осталась с Даниэлем вдвоем в гостиной перед догорающим камином. Вдруг Даниэль сказал: «Подожди-ка, Нико, не шевелись!» И на обложке журнала, который он перелистывал, начал быстро набрасывать карандашом ее профиль. Она охотно подчинилась этому неожиданному капризу. Но через некоторое время, движимая каким-то неясным чувством, вдруг повернула голову, — Даниэль не рисовал: не отрываясь, он смотрел на нее нечистым взглядом, полным скрытого желания, мрачной ярости, стыда, а возможно, и ненависти… Нагнув голову, он злобно скомкал в руке журнал и бросил его в камин. Потом, не сказав ни слова, вышел из комнаты. «Так вот оно в чем дело! — оцепенев, подумала Николь. — Он все еще меня любит». Она хорошо помнила те далекие времена, когда жила у тетки в Париже, и Даниэль, тогда еще юноша, подстерегал ее, как одержимый, во всех закоулках. Эта любовь, безумная и безнадежная, — которая, как думала Николь, давно уже прошла, — вновь воскресла сейчас, когда они очутились под одной крышей… И с этого дня у Николь открылись глаза; любовь Даниэля объясняла все: его замкнутость, беспокойство, капризы, его упорное желание оставаться в Мезоне и вести здесь уединенную, праздную и целомудренную жизнь, столь противоречащую его привычкам и темпераменту.)

— Хотите знать мое мнение? — продолжала Николь, не подозревая, что ее настойчивость кажется Антуану крайне подозрительной. — Даниэль достоин сожаления, вы правы… Но он страдает не только оттого, что он калека. Нет… Женщины, видите ли, многое улавливают инстинктивно… Он страдает не только поэтому… Его мучит что-то очень личное… Может быть, несчастная любовь… безнадежная страсть…

Вдруг она испугалась, что выдала себя, и покраснела. Но Антуан и не глядел на нее. Ему вдруг представился Даниэль в тени платанов, его блуждающий взгляд, закинутые за голову руки, вечная жвачка во рту.

— Возможно, — сказал он простодушно.

Успокоенная тем, что Антуан ничего не понял, Николь с облегчением рассмеялась:

— Ведь мы с вами помним, какую жизнь вел Даниэль в Париже перед войной.

Она замолчала; на лестнице послышались шаги тетки.

Госпожа де Фонтанен держала в руках пачку писем.

— Простите, но я вернулась только на минутку, сейчас опять ухожу. — Она показала на пачку писем и казенных бандеролей, только что полученных с почты. — От нас ежедневно требуют кучу отчетов, и мы обязаны представлять их начальству в нескольких экземплярах. Каждый день я часа два трачу на ответы.

— Мне пора, — сказал Антуан, поднимаясь.

— Мы должны еще повидаться с вами. Вы еще побудете здесь?

— О нет… Я уезжаю завтра.

— Завтра? — повторила Николь.

— Я должен быть в Мускье в пятницу.

Они спустились по шаткой лестнице.

Госпожа де Фонтанен взглянула на свои часики:

— Я провожу вас до калитки.

— А я ухожу, — воскликнула Николь. — До вечера!

Когда Николь скрылась, г-жа де Фонтанен, не убавляя шага, взволнованно спросила Антуана:

— Николь говорила с вами о Даниэле? Бедный мальчик… Я все время о нем думаю. Я молюсь за него. Тяжелый крест достался ему на долю!

— Что бы ни было, он все-таки жив и будет жить. Вы можете быть за него спокойны. В теперешнее время это спокойствие тоже чего-нибудь да стоит!

Но она, казалось, не пожелала вдуматься в его слова. Она воспринимала вещи совсем по-иному.

Несколько шагов они прошли молча.

— Целыми днями все один да один… — продолжала она. — Один со своим увечьем, один со своей тоской, которую он не поверяет никому… Даже мне.

Антуан остановился и взглянул на г-жу де Фонтанен с нескрываемым любопытством.

— Я так хорошо понимаю, что мучит моего дорогого мальчика, — продолжала г-жа де Фонтанен тем же скорбным, но твердым тоном. — С его пылкой, благородной душой… чувствовать, что ты еще полон сил, мужества! Видеть свою родину в руках врага, знать, что ей грозит опасность… и не иметь возможности помочь!

— Вы думаете, это оттого? — рискнул спросить Антуан. Такое объяснение было столь неожиданным, что он не мог скрыть своего сомнения.