Чтение онлайн

Ян в обед почти ничего не ел, но и сейчас он ограничился только куском хлеба с маслом и стаканом молока. Напрасно Лаура уговаривала его поесть. Он смотрел на нее и в глубоком удивлении спрашивал себя, как он мог потерять эту женщину, так долго не думать о ней, найти ей замену. Однажды, уже разыскав ее после трехлетней разлуки, он дрожал, охваченный боязнью: будет ли Лаура такой, какой он лелеял ее в своих мечтах? В тот раз свидание рассеяло все его сомнения и наполнило сердце изумлением и радостным удивлением. Теперь он встретил ее спустя десять лет, и это удивление было еще больше: ни время, ни жизнь не смогли уничтожить обаяния Лауры — мечта Яна Зитара была вечной и неизменной. Но он знал также, что это всего лишь мечта и ему суждено видеть ее на короткий миг, чтобы потом с новой болью в сердце продолжать свой одинокий путь. Она выглядела не совсем такой, как десять лет назад, но ей была присуща способность всякую перемену обращать в свою пользу. Взгляд ее не был уже таким блестящим, о нет, эти глаза хранили в себе тени тихой грусти, в глубине их таились темные отблески неразгаданных страданий, а две резко обозначившиеся около рта морщинки рассказывали Яну Зитару о чем-то мрачном. Голос Лауры приобрел резкий, жесткий оттенок, улыбка ее казалась полной беспокойства и словно таила в себе невысказанные мысли. И все же это была она, неповторимая и единственная. То, чего искал Ян во всех встречавшихся женщинах и что в каждой из них находил лишь в каких-то мелочах, здесь было собрано воедино, цельное и гармоничное: ты моя, я твой… Так звучала эта вечная истина.

«Ты моя, я твой…» — думал Ян Зитар. Так должно быть. Но так не было. И это не соответствовало правде жизни. Поэтому в мире так много несчастных людей, поэтому в жизни так много лжи, порока и зла.

«Ты моя, я твой…» — вновь и вновь думал Ян Зитар, не сводя глаз с женщины, которую чужой называл своей женой.

«Я твоя, ты мой…» — думала Лаура, лаская взглядом человека, который принадлежал другой женщине. И вот теперь вместо двух счастливых живут четверо несчастных.

И они двое вынуждены сейчас равнодушно и холодно рассказывать друг другу о своей жизни, работе и о своих детях. Два благоразумных человека беседовали и сгорали от душившей их изнутри силы, которая толкала их друг к другу, а они не смели ее послушаться. «Милый, милая…» — говорили их взгляды и сердца, а с губ слетали другие слова. Так проходили часы. Ян Зитар вписал посвящения в свои книги, стоявшие на полке Лауры. Одну он перелистал. Из нее выпало несколько засохших цветков сирени. Покраснев, Лаура улыбнулась.

— Это цветы моего счастья. Я знала, что ты когда-нибудь приедешь, Ян Зитар, они мне это предсказывали. Почему ты не пришел раньше?.. Каждую весну я надеялась на чудо: в этом году он придет. Искала цветы счастья и хранила их. А ты исчез, но появились твои книги. И я узнала, что ты еще существуешь, но… уже было поздно. Я все же продолжала надеяться, ждала тебя, и нынешней весной у меня было такое предчувствие, что ты придешь. Не смейся, Ян, я не суеверна, но на этот раз мне хотелось верить в чудо.

Он и не думал смеяться. Сокрушенный судьбой, он еще осознавал, какую страшную силу эта самая судьба вложила в его руки: если бы он хотел, то мог бы разбить две семьи — свою и Лауры, одним единственным движением смог бы отомстить за несправедливость, нанесенную им обоим. Если бы он позвал: «Пойдем!» — Лаура последовала бы за ним, и позади них остались бы две выжженные пустыни. И что же дальше? Были бы они счастливы? И состояло ли их счастье в непосредственной, неразрывной близости? Может быть, они не созданы были для такого обыденного счастья, и все очарование таилось именно в его недоступности?..

А может быть, они опять совершают ошибку?

Потом он лежал в темной комнате, много курил и думал. Он понимал, что теперь уже ничего нельзя изменить, их жизни связаны с другими людьми. Сила его сознания, стойкость, закаленная трудной жизнью, не позволяли губить жизни других.

На следующее утро Ян Зитар встал рано и сразу собрался в дорогу. Завтракал он вместе с мужем Лауры — тот еще не ушел на делянку и, по-видимому, не собирался никуда идти.

— Вам следует поторопиться, если хотите поймать утренний поезд… — сказал лесник. — Следующий пойдет только после полудня.

— Я поеду первым, — ответил Ян.

Так он и сделал. К утру дождь перестал, и на рассвете мокрая трава засверкала в лучах солнца, точно зеленый, усеянный бриллиантами убор. Мычали коровы лесника, лес звенел голосами птиц, и полосатая гадюка ползла в поисках сухой кочки, чтобы отдохнуть.

Поблагодарив за ночлег, Ян простился с лесником и Лаурой. Муж остался в комнате, а Лаура вышла вслед за гостем и проводила его до дороги. Проходя через прихожую, где никого, кроме них, не было, Лаура в первый и единственный раз прильнула к Яну:

— Милый… благодарю тебя за это посещение.

И, так же как тогда в карантине в Резекне, ее рука с легкой лаской коснулась руки Яна. У дороги они остановились и сделали вид, что серьезно о чем-то разговаривают, потому что в окне появилась фигура лесника.

— Ты придешь еще когда-нибудь? — спросила Лаура.

— Может быть, дорогая… когда ты позовешь.

— И опять пройдут годы, зимы и лета…

Вспыхнул ли в ее глазах огонь минувших дней или это лишь блеснувшие на солнце слезы?

— Ты… его любишь? — спросил Ян, кивнув головой на дом.

— Любить можно только одного… ты знаешь, кто он… Моя жизнь — кошмар, и нет надежды даже проснуться. Поэтому я избегаю думать об этом.

Человек, беспокойно ходивший по комнате, постучал в окно. Но Лаура не спешила. Человек подождал немного и открыл окно.

— Ребенок плачет. Иди, Лаура, мне не успокоить его…

Ребенок действительно плакал, пронзительно, капризно, и Яну показалось, что в его голосе звучит эгоистичный зов этого маленького, находящегося под угрозой мирка: «Не покидай нас».

Короткое, внезапно оборвавшееся прощание — и они пошли каждый своей дорогой.

В комнате лесник недовольно сказал Лауре:

— Не понимаю, о чем можно так много говорить с незнакомым человеком.

Лаура побледнела и, ничего не ответив, крепче сжала губы, да вокруг рта резче обрисовались две глубокие морщины. Она подошла к колыбели, взяла ребенка. Он перестал плакать.

…Идет снег, и цветут яблони, и опять идет снег, и опять цветут они, и каждый день новый, не похожий на минувший. И люди новые, но стар их род, их радости, печали, тоска и счастье. Седые сосны на дюнах шумят над старым моряцким гнездом, но там уже нет ни одного моряка. Далеко-далеко, одинокий и забытый, лежит старый капитан; летом на его могиле расцветают таежные цветы, завывают над ней зимние вьюги и засыпают ее сугробами снега. Последний моряк из Зитаров сидит на берегу, слушает шум моря, но не видит больше эту великую отчизну своих предков. У ног его дети возводят на пляже дворцы из песка, но это не его дети, и, когда он умрет, ни один Зитар не уйдет больше в море, хотя род их жив и днем и ночью неумолчно звучит зов моря.

В старой усадьбе хозяйничают чужие люди, ломают старое, строят новое. Спит на кладбище старый Криш; дети Яна и Карла Зитаров иногда посещают место его последнего отдыха и приносят цветы на могилу старого труженика. Не видно среди жителей побережья и Эрнеста: сразу же, после того как суд выселил его из усадьбы, он покинул край, чтобы постепенно зачахнуть в каком-нибудь забытом углу, как отломившийся от дерева сук. Тюрьма или дом умалишенных — не все ли равно, где он обитает? Никто о нем больше не вспоминает.

Томится в тюрьме Карл Зитар — человек, задумавший построить новый мир посреди болота, — но он не забыт. И хотя напрасным оказался его нечеловеческий труд на Болотном острове — там, так же как прежде, ползают змеи и дятлы долбят трухлявые пни, а кусты ольхи наступают на маленькие поля, отвоеванные у природы человеком, — но нет дня, когда бы не вспоминала о Карле маленькая, героическая женщина; она теперь одна растит своих детей.

— Когда папа придет домой? — спрашивают ее утром и вечером дети.