Чтение онлайн

– Подвиньтесь, – шепнула Джумбо, и круг расширился, чтобы принять нас.

И она объявила:

– Добро пожаловать, Флавия де Люс.

Я не смогла придумать, что сказать в ответ, поэтому просто улыбнулась.

– В женской академии мисс Бодикот есть традиция, согласно которой каждая новенькая в качестве приветствия рассказывает нам историю. Можешь начинать.

Сказать, что меня застали врасплох, будет преуменьшением.

Рассказать им историю? Я не знаю никаких историй, по крайней мере таких, которые можно рассказать стайке девочек.

– Какую историю? – уточнила я, надеясь получить намек.

– Историю с привидениями, – сказала Джумбо. – И чем она кровавее, тем лучше.

Семь парящих лиц придвинулись ближе, все глаза уставились на меня, если не считать Гремли, поднявшей руку вверх, словно закрываясь от враждебного солнца.

Эта возможность послана мне самими небесами! Уоллес Скруп, сальный репортеришка – слово «сальный» я узнала от Даффи, но до сих пор у меня не было повода его использовать, – предположил, что женскую академию мисс Бодикот населяют привидения. И мне подвернулась возможность поднять эту тему, не показавшись легковерным ребенком.

Но единственной историей о привидениях, которую я могла вспомнить в этот момент, была та, которую Даффи и Фели рассказывали мне, когда я была совсем маленькой: история, так меня пугавшая, что кровь стыла у меня в жилах.

Дело было так…

– В английской деревушке Мальден-Фенвик, – начала я, – недалеко от Букшоу, нашего семейного поместья, – я знала, что для пущего правдоподобия нужны достоверные детали, – находится старинная церковь Святого Румвольда. Она посвящена ребенку, который, как рассказывают, едва родившись, три раза прокричал: «Christianus sum! Christianus sum! Christianus sum!», что означает: «Я христианин», попросил, чтобы его покрестили, прочитал проповедь и умер трех дней от роду.

Девочки беспокойно переглянулись и что-то забормотали.

– В северном трансепте церкви расположена часовня с могилой крестоносца и его многочисленных жен и детей, а в одной из стен вмурована удивительная скульптура.

Это вырезанное в тринадцатом веке изображение состоятельного местного мельника по имени Йоханнес Хотуэлл или Хитуэлл – надпись уже истерлась и плохо читается. Он лежит на спине среди крестоносцев, с открытыми глазами и уставившимся в потолок носом, словно ждет какого-то сигнала с небес от нарисованных святых. В руках он сжимает нечто вроде мешка с мукой, хотя кое-кто настаивает, что, судя по тому, как он разукрашен, это воздушный шар, – но ведь это невозможно, не так ли? Поскольку воздушный шар изобретут братья Монгольфье только через пятьсот тридцать лет.

Я сделала паузу, чтобы глубже заронить в них эту мысль. Я рассказывала эту историю теми же словами, какими мне ее когда-то рассказывали сестры.

Было очевидно, что я завладела вниманием своих слушательниц.

– Йоханнес, человек властолюбивый, несмотря на предупреждения отца женился молодым. «Занимайся мельницей, – снова и снова повторял ему старик, – а женятся пусть безумцы». Все это можно прочитать в маленьком буклетике, который продают у входа леди из алтарной гильдии.

Несмотря на отцовские предупреждения, Йоханнес, как я уже сказала, выбрал себе жену – сварливую старую деву из соседней деревушки, не упустившую свою выгоду.

Вскоре после этого у Йоханнеса появился прыщ.

Сначала он представлял собой не более чем крошечную красную точку между лопатками, похожую на след от комариного укуса. Но время шло, и прыщ увеличивался и увеличивался, пока не превратился в жирный гнойный фурункул – ярко-красный нарост на спине.

Я уточнила:

– Похожий на спящий вулкан с шапкой снега, то есть гноя, на верхушке.

– Фу-у! – воскликнула одна девочка.

– Его жена умоляла разрешить ей выдавить эту штуку. Она сказала: «Это похоже на ведьминский знак».

Но он не позволил.

«Оставь меня, жена, – сказал он ей, – ибо пусть это и фурункул, но это моя плоть».

И она достаточно хорошо знала свое место и понимала, когда надо замолчать. По крайней мере, пока он бодрствует.

Но однажды ночью она не могла уснуть из-за беспокойства. Наверняка, когда ее муж снимет камизу, чтобы осуществить первое церемониальное омовение в мельничном пруду, кто-то да заметит этот прыщ. Люди будут в ужасе!

Пойдут слухи и сплетни. Селяне перестанут возить ему зерно. Вместо этого они отправятся в Бишоп-Лейси. Она и Йоханнес пойдут по миру, в то время как другие будут процветать.

Все эти мысли крутились у нее в голове, пока она лежала без сна и лунный свет, проникавший сквозь окно, ярко освещал спину ее спящего мужа – и огромный прыщ на ней.

Она протянула руку и ухватила эту штуку двумя пальцами – большим и указательным…

У девочек, сидящих в кругу, отвисли челюсти.

– Это оказалось слишком легко. С едва слышным «хлоп!», – я имитировала этот звук, хлопнув пальцем по щеке, – эта штука лопнула, и гной потек наружу. Она еще немножко подавила, пока ранка не очистилась и не потекла кровь.

Ее муж шевельнулся, издал длинный вздох, перекатился на спину и захрапел.

На следующее утро он пожаловался, что поранил спину. «Должно быть, ты зацепился за плетень», – сказала ему жена, и больше он эту тему не поднимал.

Но время шло, и прыщ снова начал расти, еще более воспаленный и красный, чем раньше, если это возможно.

Как и в первый раз, мельничиха подождала до субботней ночи, когда муж уснул, выпив два (или даже три) кувшина эля, и снова выдавила эту штуку – на этот раз более уверенно, чуть ли не радостно.

Ее удивило, что, вместо того чтобы бояться, она на самом деле получает удовольствие.

Годы шли и шли, бордовый прыщ рос и с каждым разом становился все больше и синюшнее, чем прежде. Ей казалось, будто сама преисподняя наполняет его грязью и серой откуда-то из адских недр, таящихся в ее муже Йоханнесе.

Мельничиха обнаружила, что предвкушает тот момент, когда можно будет снова выдавить эту адскую гадость, к этому моменту превратившуюся в кисту. Каждый раз она с нетерпением ждала, когда же она медленно и постепенно наполнится.

А однажды вечером мельник умер. Между бифштексом и пивом. Вот так!

Он сполз со стула и умер, даже не успев головой коснуться пола.

Старуха смертельно испугалась! Вдруг это она убила его своими беспрестанными тайными манипуляциями? Что, если бы он был еще жив и спокойно ел мясо с пастернаком, если бы она оставила его в покое?

Что, если шериф графства схватит ее и повесит за преступление?

Так что она решила молчать и никому не рассказала о прыще и о том, что она сделала, а через несколько дней мельника похоронили в трансепте Святого Румвольда в массивной мраморной гробнице, на крышке которой вырезали его имя и даты жизни.