Чтение онлайн

– По двое, – скомандовала мисс Моут, и я схватила Гремли за руку, пока это не сделал кто-то другой.

Мы сели друг напротив друга за стол, на котором кто-то вырезал перочинным ножом: «Здесь была Килрой» и многие другие вещи, которые я не стану повторять. Джумбо достала карандаши и бумагу из холщового мешка, выглядевшего ровесником Трои, и раздала нам всем.

– Я отправляю, ты принимаешь, – сказала мне Гремли. – Я это уже делала. Так легче.

Она протянула мне карточку с напечатанными на ней буквами алфавита и обозначениями:

И так далее.

Я надела наушники, воткнула провод в старый приемник, и Гремли отстучала первое послание:

Точка-точка-тире-точка.

Я посмотрела на карточку и поняла, что это буква Ф.

Точка-тире-точка-точка. Л.

Точка-тире. А.

Она отстукивала мое имя. Это легко.

Я уже знала, что будет дальше: точка-тире-тире – В.

Я улыбнулась, давая ей понять, что догадалась, и взяла карандаш. Гремли сделала почти неуловимое отрицательное движение головой.

Тире-точка… точка… тире, – отстучала она.

Нет. Мне нельзя это записывать.

Я прижала к ушам холодные чаши наушников. Больше никто не слышал точки и тире. По крайней мере, я на это надеялась. Учитывая, что в этой комнате шесть девочек стучат ключом одновременно, вряд ли кто-то может расшифровать звуки отдельного ключа.

«Н-И-К-О-М-У-Н-Е-Д-О-В-Е-Р-Я-Й», – отстучала Гремли.

Я не сразу расшифровала ее послание, и она, должно быть, заметила мое замешательство.

«Никому, – снова отстучала она. – Держись подальше от…»

– Ну? – внезапно произнесла мисс Моут, хлопая ладонью по нашему столу, чтобы привлечь наше внимание. – Как ваши успехи?

Я подпрыгнула от неожиданности. Ни одна из нас не слышала ее приближения.

Я сдернула наушники.

– Гремли телеграфировала мое имя: Ф-Л-А-В-И-Я, – ответила я. – Как это мило!

На миг я подумала, не процитировать ли мне из Гильберта и Салливана:

Три маленькие девочки, забыв и стыд, и страх,

Из женской семинарии надумали сбежать.

Тетрадки и учебники на партах побросали,

Три маленькие девочки из школы убежали…

Но сдержалась.

Мисс Моут окинула нас взглядом и, не говоря больше ни слова, укатила.

– Моя очередь, – громко заявила я. – Дай-ка я попробую.

И мы поменялись ключом и наушниками.

«Где Коллингсвуд?» – медленно отстучала я, глядя в таблицу на карточке.

Гремли сняла наушники и надела их на меня. Неуклюжий способ ведения разговора, но уж какой есть.

«В лазарете, – сообщила она. – Сошла с ума».

Легкий дождик, начавшийся, когда мы вышли из домика, превратился в ливень. Пара ленивых дворников стирала потоки воды с лобового стекла, и внезапно похолодало. Короткие рукава не грели, и я обняла себя руками.

Гремли не стала садиться рядом со мной в автобусе. Напротив: она ушла в дальний конец и устроилась рядом с мисс Моут, оставив меня рядом с водителем делать вид, будто я восхищаюсь красотами пейзажа, состоявшего преимущественно из высоких вязов посреди заливаемых дождем полей, мелькающих озер и изредка встречающихся свалок, где ржавели груды некогда любимых автомобилей.

Мне снова вспомнилось выражение «сбитая с толку». Оно означало, главным образом, утрату границ, что и случилось со мной.

Выброшенная из отчего дома, сосланная в чужую страну и теперь лишенная даже невнятного бормотания одноклассниц, я была одна в целом мире, оставленная на милость малейшего дуновения ветерка.

Мне надо сфокусироваться на чем-то за пределами себя самой: восстановить научный взгляд на мир и успокоить свою душу.

Но с чего начать?

«Никому не доверяй», – сказали мне мисс Фолторн и Гремли, и если подумать рационально, то это относилось и к ним обоим.

На преподавательский состав академии я должна производить впечатление способной ученицы; для однокашниц я должна быть скучной невидимкой.

Есть только один способ достичь этого без особенных усилий.

– Потихоньку, потихоньку, – говорила Фицгиббон, помогая мне подняться по лестнице. Я изобразила дрожь в руках, передвигая ногу за ногой по ступенькам.

По приезде мне удалось убедительно изобразить тошноту и рвоту, чем я страшно гордилась. Мисс Моут настояла, чтобы я сообщила об этом медсестре, – на что я и рассчитывала. Еще парочка приступов тошноты на лестнице для подстраховки – и я выиграла, так сказать.

– Спасибо, сестра-хозяйка, – выдавила я.

– Не пытайся говорить, – ответила она. – Ты не пила грунтовую воду в лагере?

Лагерь; вот как это называется.

Я отрицательно покачала головой.

– Только молоко.

– Хорошо, – сказала она. – В таком случае у тебя есть по меньшей мере полшанса.

Это то, что Даффи именует иронией? Как она мне объяснила, ирония – это особая разновидность сарказма, когда в слово вкладывают прямо противоположное значение. Это искусство, в котором я еще не настолько преуспела, как следовало бы, хотя оно стоит наверху моего списка дел.

Но даже узнать ее – это уже большое достижение, и я возгордилась.

– Лазарет здесь, – сказала она и повела меня по узкому темному коридору, соединяющему переднюю часть дома с одним мрачным крылом.

Остановившись у выкрашенной в белый цвет двери, она позвенела ключами, как будто предупреждая кого-то, что мы сейчас войдем.

– Медсестра скоро придет? – поинтересовалась я.

– Медсестра стоит рядом с тобой, – ответила она. Заметив мою растерянность, она добавила: – Я медсестра, по крайней мере, я ею была до урезания финансирования. Теперь я просто старая сестра-хозяйка с тремя парами прекрасных белых оксфордов, праздно лежащих в моем портманто [19] .