Чтение онлайн

— Долго собираешься осаждать город? — спросил я Бертрана дю Геклена.

— Думаю, за неделю управимся. Засыплем ров, а потом начнем штурмовать. Твои арбалетчики будут прикрывать, — поделился своими планами коннетабль Франции.

— Осажденные могут раньше сдаться, — предположил я.

— Я не приму капитуляцию. Город захватить не трудно, а надо кого-нибудь жестоко наказать в назидание другим, — сказал он.

— Если я захвачу Люзимон раньше, центр города мой, — предложил я.

— Идет, — сразу согласился Бертран дю Геклен, даже не поинтересовавшись, как я собираюсь захватить город.

Да как обычно. Большинство крепостей захватывают не штурмом, а благодаря недочетам в обороне, среди которых главное место занимает человеческий фактор. Кому-то нужны деньги, кому-то не хочется голодать и умирать, кому-то надоедает в полной мере исполнять свои обязанности. Я обратил внимание, что на городских стенах было мало профессиональных военных, и те ушли, когда поняли, что штурм случится не скоро. Значит, ночью в карауле будут горожане, необученные и не привыкшие к службе.

В группу захвата я отобрал двадцать человек, самых опытных. Повел их сам. Пора встряхнуться. Короткая летняя ночь была безлунна и темна. Звезды казались ближе, чем в светлые ночи. Я по привычке, не знаю, зачем, нашел Большую Медведицу и с ее помощью — пять расстояний между двумя крайними звездами ковша и по линии, проведенной через них, — Полярную. Делаю это на автомате. Даже в двадцать первом веке находил, хотя тогда она была мне абсолютно не нужна. Наверное, срабатывал инстинкт, наработанный предками, среди которых, уверен, было много моряков. Точно так же мы, проходя мимо открытой двери в помещение, даже знакомое, каждый раз будем заглядывать в него. Не из-за чрезмерного любопытства, а бессознательно предполагая возможность нападения оттуда на нас. «Кошек» у нас было две. Третью где-то потеряли или забыли. Давно не пользовались — вот и сработал человеческий фактор. Собак на стенах не было. Мы бесшумно перебрались по сколоченному днем мостику через ров возле самой высокой и крепкой куртины, которую, как я надеялся, будут охранять хуже всего. Нападение здесь ожидают в самую последнюю очередь. Основные силы защитников сосредоточены в слабых местах. Деревянных галерей на стенах не было, поэтому обе «кошки» надежно зацепились за камни между зубцами. Два бойца в темной одежде полезли вверх по веревкам с мусингами. Наверху их никто не встретил. Я полез вторым. Шершавые камни стены еще сохранили дневное тепло, к ним было приятно прикасаться. Взобрался легко. Моему телу ведь сейчас всего лет тридцать или немного больше. Из доспехов на мне только шлем и кольчуга поверх стеганки. Вооружен луком, саблей и кинжалом. Стрел взял два колчана, но второй несет Жак Оруженосец, который поднялся вслед за мной.

Когда вся группа взобралась на стену, я жестами показал, чтобы следовали за мной, отставая метра на три. Впрочем, они и сами это знали. Столько раз отрабатывали на тренировках. Гонял их не зря — передвигались бесшумно. То ли сказывалось мое детство в подвалах, то ли зрение у меня такое, кошачье, но ночью вижу лучше, чем многие люди, и темноты не боюсь. Сторожевой ход был разбитый, в колдобинах. Такое впечатление, что по нему на телегах ездят. Чтобы не споткнуться, я двигался медленно и плавно.

Наверное, поэтому я первым заметил часового, который стоял полубоком ко мне, прислонившись плечом к зубцу, и смотрел на костры в нашем лагере. Короткое копье держит двумя руками и прижимает к правому плечу. Часовой без шлема, длинные волосы завязаны сзади конским хвостом. Одет то ли в короткую кожаную куртку, то ли стеганый жиппон. Я замер, ожидая, когда он повернется ко мне спиной. Наверное, часовой почувствовал мое присутствие, потому что резко повернулся ко мне всем телом и наклонил копье.

Упреждая его крик, произнес сурово:

— Спишь, негодяй?!

— Нет… мессир, — запинаясь, ответил он.

Судя по голосу, часовому лет шестнадцать-семнадцать. Опытный вояка уже бы заорал. Этот пытается сообразить, кто я такой. В осажденных городах собирается много народа, в том числе незнакомых. В первый день осады всех уж точно не знаешь.

Не даю ему время на воспоминания, сердито спрашиваю:

— А остальные где?

— Там, — кивает он в сторону башни.

— Веди! — властно приказываю я.

Часовой совершает вторую ошибку — подчиняется приказу и поворачивается ко мне спиной, чего бывалый солдат ни за что бы не сделал. Я быстро и бесшумно приближаюсь к нему и бью кинжалом в углубление на шее чуть ниже основания черепа. Левой рукой я подхватываю тяжелое тело, которое медленно оседает, бесшумно укладываю его. Копье схватить не успеваю, и оно падает, царапнув зубец. Вроде бы шум его падения не привлек ничьего внимания. Я жду несколько минут, чтобы убедиться в этом, после чего дважды негромко щелкаю пальцами: продолжаем движение.

В башне тускло чадит подвешенный под низким потолком, масляный светильник, наполняя помещение горьковатым запахом. Рядом с входом стоит широкая корзина, наполненная арбалетными болтами. В центре — стол, а возле него две лавки, на которых спали, подложив под голову котомки, еще два часовых, один постарше, с густой темной бородой, второй — ровесник убитого мною на куртине и с таким же конским хвостом, который свисал к полу. Я показал Жаку Оруженосцу на молодого. Старший проснулся сразу, едва я дотронулся до его плеча, словно ждал этого. В его глазах не было ни испуга, ни удивления, а сладкое прощание со сном. Я перевел взгляд на его шею. Меня учили не смотреть в глаза тому, кого убиваешь, иначе его душа запомнит тебя и будет преследовать, навещая во снах и наяву. Не знаю, так ли это, но на всякий случай взгляд отвожу. Левой ладонью я закрыл ему рот и нос. Усы и борода жесткие, колючие. Наверное, недавно подстриг. Убивал с тем же равнодушием, с каким отрезал голову живой рыбе. На войне быстро нарабатывается искренняя убежденность, что враг — это не человек. Наверное, защитная реакция. Левую ладонь потер о рубец столешницы, соскребывая чужие слюни. Жак Оруженосец перерезал гайтан на шее убитого им стражника и спрятал в кармашек в ремне серебряный крестик, запачканный кровью.

Часовой на верхней площадке надвратной башни спал, сидя в углу. Щит и копье стояли рядом, прислоненные к парапету. Если бы не копье, я прошел бы мимо, не заметив спящего. Этот был немолод и, скорее всего, из городской стражи. В стражники, которых в будущем будут называть полицейскими, идут те, кто хочет не просто лодырничать, а еще чтобы все боялись его. Те, кого действительно надо бояться, идут в бандиты. Я бужу его и убиваю. Пощелкав пальцами, подзываю своих бойцов.

Город можно считать захваченным. Даже если сейчас поднимется шухер, отсюда нас не смогут выкурить до рассвета, а там помощь подоспеет. Поэтому я отправляю пять человек дальше по стене, чтобы зачистить всю эту сторону, еще пять оставляю на верхней площадке башни, а десятерым приказываю спуститься вниз и разобраться с караулом. Сам тоже остаюсь наверху, кладу лук на парапет, обращенный внутрь города, а колчан прислоняю к каменной кладке у своих ног. Жак Оруженосец прислоняет рядом второй колчан со стрелами. Отойдя от меня вбок на пару шагов, кладет на парапет свой арбалет. Остальные четверо бойцов без приказа делают то же самое. Мы будем прикрывать сверху.

Приходит один из посланных в караульное помещение и докладывает, что оно зачищено.

— Как только начнет светать, открывайте ворота, — напоминаю я.

Вскоре возвращается пятерка, посланная дальше по стене. Они тоже успешно справились с поставленной задачей. Надо быть невезучим или совсем уж криворуким, чтобы сплоховать, убивая спящих. Я отсылаю их внутрь башни, к вороту, которым подымается и опускается мост.

Я прогуливаюсь по площадке, ожидая рассвета. Больше заняться нечем. Потрепаться со своими бойцами не позволяет статус. Разговаривать можно только с равным по социальному положению. Бойцы будут коротко отвечать на мои вопросы и молча слушать любой мой бред, а это не разговор. Подходя к краю башни, обращенному к нашему лагерю, останавливаюсь, смотрю на костры. Их всего два, и оба в расположении моего отряда. Как только небо начнет сереть, оставшиеся в лагере арбалетчики приведут с пастбища и оседлают лошадей, подъедут на них ко рву напротив ворот, чтобы первыми ворваться в город. Там, разбившись на десятки, займут тридцать самых богатых домов и выгребут из них все мало-мальски ценное. Заодно расслабятся с дамами и девицами, перебив их мужей, отцов, братьев. Женщины должны рожать от победителей — таков закон природы.

6

Во время осады тоннель в надвратной башне между внешними и внутренними воротами принято заваливать камнями, бревнами, землей. Люзимонцы не сделали это. Видимо, собирались несколько дней изображать из себя отчаянных парей, а потом сдаться. Никто не помешал нам открыть ворота и опустить мост. В эту эпоху многие жители встают с рассветом и начинают заниматься своими делами. Этим утром город казался вымершим. Каким-то образом люзимонцы поняли, что проиграли.

Мой отряд въехал в город строем, как на учениях. Бойцы из других отрядов нашей армии смотрели на них, не понимая, что происходит. Наверное, думали, что ночью город сдался. Я сел на Буцефала, приведенного Тома, поскакал впереди своих. Улица шириной метра три с половиной вымощена брусчаткой. По обе ее стороны одно-двухэтажные дома. Цокот копыт по камнях ударялся в стены домов, отражался, превращаясь в эхо, накладывался на новые звуки и напоминал негромкий праздничный перезвон. У кого-то сегодня точно будет праздник. Но не у всех.