Чтение онлайн

Тем более, что-то не вижу я на танках турелей с зенитными пулемётами…

С другой стороны, мне также известна тактика боев в городской застройке, выработанная «генералом-штурмом» Чуйковым. Включая и минимизацию потерь от ударов с воздуха…

— Да, выдвигаемся к городу. И товарищ полковник — сообщите мне численность находящихся в строю танков на момент времени.

Начальник штаба с лицом киношного Гаврилова (ставлю имеенно на начштаба!) вытянулся, словно на плацу — после чего браво отрапортовал:

— Из тридцати пяти танков, выдвинувшихся передовой группой ко Львову, два потеряно, итого в строю тридцать три. Из шести бронеавтомобилей БА-10 один потерян, еще два отправлены в восточном направлении установить связь с подходящими частями РККА. Связи с ними нет… Итого в настоящий момент в строю три машины. А также два бронеавтомобиля БА-20 — свой я отдал старшему лейтенанту Чуфарову.

Тут начштаба чуть почернел с лица:

— Как и говорил, зря.

Ага, тут полкан меня словно упрекнул — не иначе это было решение комбрига выделить штабную машину разведчикам… Но ведь прямое назначение лёгких броневиков — вести разведку и обеспечивать связь! А начштаба между тем, продолжил:

— Кроме того, нас поддерживают шестьсот кавалеристов комбрига Шарабурко в составе двух эскадронов.

М-да… Чей-то как-то совсем негусто. Нет, я понимаю, что тридцать с лишним машин для танковой бригады в 1941-м ещё не так и плохо. Мой родной Елец, например, в декабре 1941-го пыталась отбить 150-я танковая бригада в количестве аж двенадцати исправных танков! Хотя у них все же было три сильных тридцатьчетверки… Да и Кутуков вступил в бой с танкистами Гудериана под Мценском, имея в составе собственной бригады чуть менее пятидесяти боевых машин.

Но на то он и Катуков, знаменитый танковый гений! Воевал из продуманных засад — а в составе бригады хватало и «тридцатьчетверок», и «КВ»… Бэтэшку же бьёт хоть в борт, хоть в лоб любое противотанковое орудие фрицев. Нарвались на засаду — и привет… А мелких, приземистых 37-миллиметровых пушек, что так легко маскировать и в посадках, и в городской застройке, у гансов на дивизию порядка семидесяти с лишним штук.

Привет отечественной «сорокопятке», с немецких орудий и скопированной — с учётом модернизации, конечно…

Это не говоря уже про штук восемьдесят бронебойных ружей, вполне способных прошить противопульную броню БТ-7 в борт или корму… И как минимум, двадцатикратное численное превосходство пехотной дивизии гансов! Ну что там было пройти от границы до Львова, где поретять людей?!

Понятно, что именно сейчас у врага нет численного и качественного превосходства. Но немцам подкрепление наверняка подойдёт — а вот о том, придёт ли уже мне подкрепление в виде дополнительных танков и кавалеристов, рассуждать не приходится. Не придёт, учитывая господство немцев в воздухе… Это какое-то чудо вообще, что «мои» бэтэшки добрались до Львова! Нет, решено, отступаем в поисках удобного места для засады, а там…

… — Но если действительно удастся переподчинить поляков, мы сможем перейти в наступление до подхода наших подкреплений.

Я прослушал часть доклада «начштаба» (нужно обязательно узнать, на какой все же должности служит этот командир!) — но последние слова его вызвали некий диссонанс:

— В наступление? Товарищ полковник — а напомните, какими силами располагают… Наши возможные союзники?

Полковник как-то странно на меня взглянул под глухое ворчание комиссара, но все же уточнил:

— По данным разведки в настоящий момент польский гарнизон Львова насчитывает одиннадцать батальонов пехоты, кавалерийский дивизион и пять артиллерийских батарей.

В первое мгновение я просто не поверил своим ушам. Одиннадцать батальонов пехоты? Пять артиллерийских батарей? Это же полнокровная пехотная дивизия, если брать состав из трех полков трехбатальонного состава… Точнее, даже больше!

Но таких сил у польских партизан отродясь не было — по крайней мере, сосредоточенных в одной точке. Все боевые бригады и партизанские отряды армии Крайовой до восстания в Варшаве составляли всего один процент от общей численности «армии». Да и те были созданы исключительно для того, чтобы как-то обозначить боевую активность и не растереть сторонников, реально желающих бороться с немцами. Популистический шаг в пику просоветской армии Людовой…

Да и что взять со пшеков из «Крайовой», если те сделали ставку на выживание?! И ведь так и выжидали, пока Красная армия не переломит хребет вермахту, начав наступление уже непосредственно в Польше… После чего пшеки жидко обгадились в ходе плохо продуманного и также плохо подготовленного Варшавского восстания.

Хотя задумка была хитра — дождаться, когда советские войска подойдут вплотную к столице, кратно ослабив вермахт и столичный гарнизон. После чего самостоятельно освободить Варшаву (особенно, если немцы начнут вывод войск!) — и пригласить в неё польское правительство в изгнании. То самое, что позорно бросило свою страну и свой народ в 1939-м… После чего объявить о независимости и фактическом возрождение Польской республики, в целом враждебной по отношению к СССР.

Наверняка ещё и в государственных границах на 1 сентября 1939-го…

Ладно, с «АК», все понятно. Но и все партизаны армии Людовой насчитывали как раз порядка десяти тысяч человек. Но и их никогда не сводили вместе в одной точке! И уж тем более в Советском Львове… Не говоря уже о том, что и «АК» и «АЛ» обрадовались в 1942-м — а подавляющая часть партизанских отрядов из военных, не сложивших оружия и не принявших капитуляцию, были разбиты к 1940-му. И если до того я мог допустить, что на связь с советским командованием вышел какой-то «недобиток» в сотню штыков максимум… То теперь я уже крепко сомневаюсь, что попал в 22-е июня 1941-го.

Последняя мысль вызвала у меня нервную дрожь — наконец-то вспомнил, на чем именно закончился наш с братом разговор о Великой Отечественной и в целом, о возможности переписать её истории! Боясь ошибиться, я решил уточить ситуацию наводящим вопросом (прямо спросить про текущую дату было бы уже совсем странно):

— Польской гарнизон представлен регулярной армией — или ополчением?

Немного даже растерявшийся начштаба неуверенно пожал плечами — но опережая его ответ, заговорил комиссар:

— В отличие от Варшавы, во Львове нет рабочих бригад обороны, организованных местными коммунистами! Там лишь полки пограничного корпуса, маршевые батальоны, сапёры, зенитчики, пограничная стража… Сборная солянка под началом офицеров, служивших под началом Пилсудского ещё австрийцам! С кем договариваться будете, товарищ комбриг?!

Последнее замечание прозвучало крайне ядовито, на повышенных тонах. Но я уже услышал все, что хотел — и убедившись в своей догадке, внутренне возликовав. Серьёзно, осознание того, что после физической смерти меня забросило аж в сентябрь 1939-го (да ещё и в цельного комбрига!), что я получил шанс действительно изменить историю Великой Отечественной… Да меня просто эйфорией накрыло — эйфорией, притупившей боль от потери близких, с коими я, видно, уже никогда не встречусь…