Чтение онлайн

Такими словами добрый Найтен старался успокоить своих женщин, хотя у самого на сердце было тяжело. Этой ночью он уснул позже всех: терзали дурные предчувствия.

«Я неправильно воспитывал сына, о чем горько сожалею, – думал отец, до зари лежа без сна. – Что-то с ним не так: иначе, говоря о нем, люди не смотрели бы на меня с такой откровенной жалостью. Понимаю, что значат эти взгляды, хотя слишком горд, чтобы признаться. Да и Лоусон тоже, когда я спросил его, как учится мой парень и что за юрист из него выйдет, опускал взгляд. Да помилует Господь нас с Эстер, если мальчик уедет! Да помилует Господь! Но, может быть, это бессонница наводит такой страх. Наверное, в его возрасте, имея деньги, я тоже тратил бы их быстро и ловко, но мне приходилось зарабатывать тяжким трудом, вот в чем разница. Что же! Как было не разбаловать единственного и позднего ребенка, которого мы с женой так долго ждали?»

Следующим утром Найтен запряг Могги и поехал в Хайминстер, чтобы встретиться с мистером Лоусоном. Каждый, кто видел его выезжающим со двора, поразился бы изменению во внешности во время возвращения. Путешествие продолжительностью в день не могло настолько истощить мужчину его лет. Он едва держал поводья: каждое движение лошадиной головы почти вырывало их из рук. Низко склонившись, он будто рассматривал что-то невидимое, но возле дома сделал над собой усилие и выпрямился.

«Не стоит их огорчать, – подумал Найтен. – Парни есть парни. Однако я не думал, что мой вырастет таким бестолковым. Что же! Может быть, в Лондоне чему-то научится. В любом случае лучше убрать его подальше от таких дурных ребят, как Уилл Хокер и другие. Это они сбили мальчика с пути. Ведь прежде он был хорошим. Да, хорошим».

Приехав домой, где его встретили Эстер и Бесси и обе протянули руки, чтобы помочь снять пальто, Найтен на время забыл о неприятностях.

– Ну-ну, девочки! Дайте человеку хотя бы самому раздеться! Осторожнее, Бесси, чуть тебя не задел!

Он продолжал без умолку говорить, стараясь отвлечь их от темы, о которой все трое неотрывно думали, но отвлечь надолго не удалось, и вскоре, отвечая на вопросы жены, Найтен поведал куда больше, чем собирался, и вполне достаточно, чтобы глубоко огорчить своих слушательниц. И все же о худшем крепкий старик умолчал.

На следующий день Бенджамин на неделю-другую приехал домой перед путешествием в Лондон. Отец держал сына на расстоянии и обращался с ним сдержанно и серьезно. Бесси, поначалу не скрыв гнева и наговорив немало обидных слов, вскоре раскаялась, а затем расстроилась из-за того, что дядюшка так холоден с кузеном, который скоро уедет. Тетушка нервно суетилась по хозяйству, словно боялась задуматься о прошлом или будущем. Только раз-другой, подойдя сзади к сидевшему сыну, неожиданно склонилась, поцеловала в щеку и погладила по волосам. Потом, спустя много лет, Бесси вспомнила, как однажды Бенджамин раздраженно отстранился и пробормотал слова, которые тетушка, к счастью, не услышала в отличие от нее: «Неужели нельзя оставить меня в покое?»

К кузине Бесси Бенджамин относился достаточно любезно. Вряд ли какое-то другое слово точно передаст его манеру: она не была ни теплой, ни нежной, ни родственной, но подразумевала грубоватую вежливость к молодой хорошенькой женщине. Этой вежливости не хватало во властном и ворчливом обращении с матерью и угрюмом молчании с отцом. Раз-другой Бенджамин даже отважился сделать Бесси комплимент по поводу ее внешности.

– Неужели мои глаза настолько изменились с тех пор, как ты видел их в последний раз, чтобы так о них говорить? – изумленно спросила девушка. – Лучше бы помог матушке, когда та в сумерках уронила вязальную спицу и не смогла найти.

Бесси вспоминала комплимент собственным глазам еще долго после того, как Бенджамин его сделал и даже успел забыть их цвет. Оставшись одна, не раз снимала со стены небольшое овальное зеркало, всматривалась в глаза и бормотала:

– Какие красивые мягкие серые глаза! Какие красивые мягкие серые глаза! – А потом внезапно покрывалась нежным румянцем, смеялась и вешала зеркало на место.

После отъезда Бенджамина в далекий неведомый Лондон Бесси старалась не вспоминать о том, что противоречило ее пониманию сыновних чувств и сыновнего долга перед родителями. Ей пришлось забыть многое из того, что приходило на ум. Например, кузен решительно отказывался от домотканых самодельных рубашек, которые они с матушкой с такой радостью для него шили. Конечно, он не мог знать – и любовь ей это подсказывала, – насколько ровно и гладко прялись нити; как, недовольные отбелкой пряжи на солнечном лугу, после возвращения полотна от ткача они заново раскладывали его на мягкой летней траве и, когда не выпадали росы, по ночам старательно поливали из лейки. Бенджамин не знал – потому что не знал никто, кроме самой Бесси, – как много неудачных, кривых или слишком крупных стежков, сделанных тетушкой из-за слабеющего зрения (хотя та упорно выполняла ответственную работу), Бесси по ночам тайно распарывала в своей комнате и исправляла тонкими ловкими пальчиками. Да, всего этого Бенджамин не знал, да и не мог знать, иначе никогда бы не пожаловался на грубую ткань и старинный фасон и не попросил бы у матушки денег из небольшого запаса на масло и яйца, чтобы купить в Хайминстере модные тонкие рубашки.

Когда однажды матушкин золотой запас был обнаружен, Бесси повезло не знать, как неточно та считала деньги, путая гинеи с шиллингами и наоборот, так что в старом черном безносом чайнике сумма редко оказывалась постоянной. И все же этот сын, эта любовь, эта надежда обладала странной, несравненной властью над всеми членами семьи. В последний вечер перед отъездом Бенджамин сидел между отцом и матерью, оба держали сына за руку, а Бесси приютилась на маленькой скамеечке, склонила голову на колени тетушки и время от времени посматривала на кузена, как будто пытаясь хорошенько запомнить его лицо, а когда взгляды встречались, тихо вздыхала и отводила глаза.

Той ночью отец и сын долго сидели вдвоем, когда женщины уже легли, хотя и не спали. Я готова поклясться, что седовласая мать не сомкнула глаз вплоть до поздней осенней зари, а Бесси слышала, как дядюшка медленными тяжелыми шагами поднялся по лестнице и направился к служившему домашним банком старому чулку, а потом долго считал золотые гинеи. В какой-то момент наступила пауза, но ненадолго: словно решив проявить щедрость и увенчать дар еще несколькими монетами, дядюшка продолжил считать. Через некоторое время мужчины о чем-то тихо поговорили и наконец отправились спать. Комнату Бесси отделяла от спальни кузена лишь тонкая перегородка, и последнее, что услышала девушка, прежде чем заплаканные глаза сомкнулись, – это мерное позвякивание монет, как будто Бенджамин развлекался, перебирая подарок отца.

Бесси сожалела, что кузен не попросил немного проводить его, хотя заранее приготовилась и даже выложила на кровать одежду. Конечно, она могла бы предложить и сама, но не осмелилась.

Небольшая семейка, как могла, старалась восполнить потерю: все с особым рвением занимались хозяйственными делами, и все же по вечерам оказывалось, что сделано совсем немного. Тяжелое сердце никогда не работает легко: трудно было сказать, сколько тревог и печалей каждый унес с собой в поле, на ферму или к прялке. Прежде Бенджамина ждали домой каждую субботу, хотя порой он не приезжал или возникали какие-то неприятные разговоры. Но зато если приезжал и все шло гладко, дом наполнялся радостью, яркий солнечный свет освещал жизнь этих добрых скромных людей! А теперь Бенджамин жил в далеком Лондоне, и подступала унылая зима. Зрение пожилых родителей слабело, поэтому вечера тянулись особенно долго и печально, как бы ни старалась Бесси развеселить родственников. Бенджамин не писал домой так часто, как мог бы, не делился своими мыслями, хотя никто из членов семьи ни за что не упрекнул бы его за это и нашел множество оправданий его молчанию.

Когда же на обращенном к солнцу речном берегу наконец расцвели примулы и Бесси по дороге из церкви собрала небольшой букетик, она сказала себе, что больше никогда не будет такой темной, холодной, тоскливой зимы, как эта.

За последний год Найтен и Эстер заметно изменились. Еще прошлой весной, когда Бенджамин внушал больше надежд, чем страхов, они выглядели дружной парой средних лет, были полны энергии и желания работать, а сейчас – причем не только из-за отсутствия сына – оба вдруг превратились в дряхлых стариков, для которых ежедневные заботы стали непосильным бременем. Дело в том, что до Найтена доходили дурные слухи о сыне, а он наивно и торжественно передавал их жене, но подчеркивал, что не верит в них: слишком уж все плохо, чтобы быть правдой. И все же нет-нет, а кто-нибудь говорил со вздохом:

– Помоги нам Господь, если мальчик действительно так себя ведет!

От бесконечных слез глаза родителей ввалились и высохли. Они сидели, крепко держась за руки, дрожали, вздыхали, обменивались редкими словами и не осмеливались взглянуть друг на друга.

– Лучше ничего не говорить девочке. Молодое сердце слишком нежно и чувствительно: еще вообразит, что это правда, – заметила однажды Эстер, и голос ее сорвался на жалобный плач, но она собралась с духом и добавила: – Мальчик наверняка ее любит. Может, если она будет хорошо о нем думать и тоже не перестанет любить, он исправится!