Чтение онлайн

Под натовское ружье были поставлены все – и ОБСЕ, и миротворцы ООН. Так, Босния стала родиной «миротворчества нового типа», когда миротворческие войска имеют тяжелое вооружение, танки и авиацию; когда их ввод навязывается ультимативно, под угрозой применения силы; когда они вводятся не в буферные зоны между враждующими сторонами, а занимают всю площадь подмандатной территории, на которой являются фактически верховной властью. Все это больше напоминает оккупацию, нежели классическое миротворчество. К тому же решение о миротворческой операции сначала явочным путем разрабатывается в недрах региональной организации (в данном случае НАТО), а затем лишь проштамповывается Советом Безопасности ООН.

Так или иначе, но инициированный Западом передел мира поставил на ближайшую перспективу крест на романтической мечте о единой «Большой Европе», о Европе, по словам Ш. де Голля, от Атлантики до Урала, о горбачевском общеевропейском доме, о Европе без разделительных линий и блокового противостояния. Не говоря уж – о единой зоне безопасности от Ванкувера до Владивостока. В этом смысле 90-е годы ХХ в. оказались для всей Европы временем разочарования. Да и в целом откровенное стремление США после краха биполярного мира к единоличному господству, в частности военное вмешательство в югославский конфликт, нанесло самый сильный удар по демократическим и либеральным ценностям.

Повторим, события на востоке Европы, разрушение двухполюсного мира и окончание «холодной войны» были использованы США и Западом не для объединения континента, а для пересмотра итогов Второй мировой войны и укрепления своего геополитического положения. Геополитика вообще после краха биполярного мира выдвинулась на передний план. И если почти весь ХХ век – был веком идеологического противостояния [259] , то теперь оно оказалось заменено противостоянием геополитическим, характерным для XIX в. и более раннего времени.

Смена модели системы международной безопасности – событие эпохальное. В. Волков писал: «Балканский кризис ускорил те процессы, которые неизбежно должны были произойти в системе международных отношений. Их суть состоит в замене одной конкретно-исторической модели этой системы (Ялтинско-Потсдамской) на иную, которая пока не получила своего названия. Это сдвиг поистине тектонического масштаба… За последние четыре столетия подобная смена происходит пятый раз (после Тридцатилетней войны в Европе и Вестфальского мира 1648 г.; эпохи Наполеоновских войн и Венского конгресса 1815 г.; первой мировой войны и системы Версальских договоров 1919–1920 гг.; второй мировой войны и Ялтинско-Потсдамского урегулирования 1945 г.)» [260] .

Итак, в ХХ веке поочередно существовали три из пяти названных моделей системы международной безопасности. Причем при замене одной из них на другую важнейшую роль неизменно играли Балканы. И даже в годы «холодной войны» роль Балкан (и в частности Югославии) «определялась не столько их внутренними проблемами, сколько идеологическим и политическим противостоянием, характерным для двухполюсного мира». И сегодня «в двусторонних российско-американских отношениях в Европе Балканы явно претендуют на второе место после вопроса о расширении НАТО на восток. Общее между этими двумя проблемами в том, что обе они связаны с перспективами безопасности в Европе» [261] .

В. Волков предсказывал, что, возможно, роль Балкан при смене моделей международной безопасности сохранится и впредь. Сегодня «Балканы превратились в зону повышенного внешнеполитического риска как для России, так и для НАТО, а также США, хотя и по разным причинам. Не исключено, что Балканам суждено стать “пороховым погребом” НАТО… Смогут ли США выдержать бремя единственной сверхдержавы в мире? И, может быть, будущие поколения тоже будут говорить: “Все начиналось с Балкан!” [262]

В целом можно сказать, что на пространстве бывшей Югославии с 1990-х годов протекали сразу несколько процессов. Один из них – натоизация, о которой мы только что сказали. Второй – сам югославский кризис. Он распространялся с северо-запада на юго-восток территории бывшей Югославии, поочередно втягивая в свою орбиту возникшие здесь новые государства. Напомним основные этапы этого кризиса: десятидневные вооруженные столкновения в Словении (июль 1991), война в Хорватии (1991–1995), война в Боснии (1992–1995), война в Косово (1998–1999) и 78-дневная натовская агрессия против новой Югославии (Сербии и Черногории) в 1999 г. Наконец, с марта 2001 г. в связи с усилением албанского сепаратизма горячая фаза югославского кризиса на несколько месяцев распространилась на Македонию.

Столь долгий кризис был во многом спровоцирован нарушением хрупкого баланса сил, существовавшего ранее на Балканах. Так, чтобы сломить сопротивление «твердоголовых», как они сами себя называют, сербов, Запад во главе с США взял курс на поддержку албанского меньшинства в Косово. В то же время именно сербы являлись единственной силой на Балканах, которая была способна справиться с албанской экспансией. Затем и македонцев частично заставили пойти на поводу у албанских боевиков.

Рост албанской экспансии и есть третий процесс, протекающий сегодня на Балканах. В настоящий момент албанцы, без сомнения, – самый активный и стремящийся к объединению балканский этнос. И учитывая то, что, кроме собственно Албании, они проживают в Сербии, Черногории, Македонии и Греции, это чревато новыми балканскими переделами. И здесь можно также увидеть более общие процессы. Экспансия албанцев, по-видимому, является частью той самой южной «дуги нестабильности», про которую так много говорят [263] и которая, по словам российского президента В. Путина, простирается ныне «от Косово до Филиппин».

Таким образом, почти всегда Балканы были местом столкновений чужих интересов. И говорить о какой-либо врожденной агрессивности балканцев и вследствие этого постоянной нестабильности Балкан – было бы не совсем справедливо, это означало бы «сваливать с больной головы на здоровую». По крайней мере, и в Первую, и во Вторую мировые войны военные действия пришли на Балканы извне. (Понятно, что злополучный выстрел Г. Принципа в 1914 г. был лишь поводом: если бы его не было, нашли бы любой другой и в любом другом месте.) О вмешательстве извне и его негативных последствиях следует говорить и применительно к югокризису конца 1990-х – начала 2000-х годов. Поддерживая одних и усмиряя других его участников, Запад часто вел себя «как слон в посудной лавке».

Такое мнение доминирует сегодня в российской историографии. Об этом размышляют и некоторые западные исследователи, в частности, американский специалист по проблемам борьбы с международным терроризмом Й. Боданский [264] , австрийские политологи П. Хандке [265] и Г. Хофбауэр [266] . Английская исследовательница, политолог и журналист Н. Белофф в своей последней, похожей на завещание книге «Югославия – война, которую можно было избежать» писала, что «если бы не было вмешательства извне, то конфликта в Югославии можно было бы избежать, а югославское государство в том или ином виде сохранить» [267] . Наверное, это не совсем так. Но верным представляется то, что высокомерное вмешательство Запада в дела Югославии, применение так называемых «двойных стандартов» только затягивало конфликт, приводило к новым жертвам. Так, недавно скончавшийся французский генерал, соратник де Голля, позже специалист по геополитике П.-М. Галлуа считал, что хотя начальные условия для кризиса создала сама Югославия, но кризис спровоцировала Германия, а затем его углубили США с надеждой извлечь максимум пользы из поддержки боснийских мусульман [268] . И косовских албанцев, добавим мы.

Новые моменты в процесс натоизации Балкан, в ситуацию на полуострове способны внести акции возмездия США против истинных и мнимых международных террористов, которые привели к войнам в Ираке и Афганистане. Присутствовать везде даже у США сил может не хватить. Придется поступиться чем-то второстепенным. Как подчеркивает сербский академик М. Экмечич, «любой кризис на востоке Европы затихал, когда существовал какой-нибудь кризис на западе континента» [269] . Тем более это справедливо, когда кризисы возникают в Азии.