Чтение онлайн

Расформирование Потисско-Поморишской границы остро поставило вопрос о дальнейшей судьбе сербских граничар, населявших эти земли. Переход земель границы под власть венгерских жупаний не устраивал сербов по целому ряду причин. Наиважнейшей была старая вражда между двумя народами. Ещё 19 февраля 1702 года императорский наместник в Словении докладывал придворному военному совету, что 1000 сербов, живших на берегах Тиссы, продали своё имущество и свои дома и бежали в Турцию от притеснения венгерских чиновников. Тысячи сербов погибли в годы анти-габсбургского восстания венгров в начале века. Сербы, перейдя под венгерское подданство, теряли все преимущества, гарантированные им «Сербскими привилегиями» и оставались беззащитными перед произволом венгерских чиновников. Из «status militaris» они переходили в «status provincialis». (56)

Не вызывало ни малейших сомнений, что сербы добровольно не примут подобные реформы, навязанные сверху. Положение усугублялось тем, что обе конфликтующие стороны формировали значительную часть императорской армии и имели немалые заслуги перед империей. Необходим был компромисс. После длительных переговоров с венгерскими представителями, в 1747 году всё же было решено распустить остатки Потисской, Подунайской и Поморишской ландмилиции, а их земли передать венгерским властям. Личный состав этих ландмилиций должен был быть переселён в Срем и Славонию и вместе с солдатами Посавской, Бродской и Градишкансой ландмилициями обращён в регулярные граничарские полки. Для осуществления этого плана на Военную границу была отправлена комиссия в составе фельдмаршал-лейтенанта барона фон Энгельсгорфена и генерала графа фон Кароли. Венгерскую гражданскую администрацию представляли президент каморы (административная единица в венгерском королевстве) граф Вражалкович и два члена палаты магнатов – граф Патачич и барон Вайя. В 1748 году эта комиссия встретилась в городе Араде (столице поморишской ландмилиции) с представителями сербских полков. Барон Энгельсгорфен, как представитель двора, обратился к сербским депутатам с речью, в которой изложил решение о передаче земель, населенных сербскими граничарами, под венгерское управление. В качестве мотивировки такого решения барон указал на то, что граница с Турцией давно не находится там, где живут граничары. Вследствие этого и было принято решение переселить сербов на новые рубежи. Желающие, могли остаться на своих землях, но при условии, что они станут венгерскими поданными. (57)

Сербские представители встретили эти предложения с негодованием. Их основным доводом были «Сербские привилегии» гарантирующие, по мнению депутатов, сербским переселенцам воинский статус и сопряжённые с этим статусом земельные владения. Такое толкование может показаться спорным и неоправданно расширенным, особенно если учесть оговорки, внесенные в «Привилегии» Карлом VI и Марией-Терезией. В то же время это показывает, насколько расширенным и идеализированным было толкование «Сербских привилегий» среди широких масс сербского населения.

Депутаты также взывали к жалости и сочувствию представителей верховной власти. Они говорили о больших потерях, понесенных сербами в ходе последних войн против Пруссии, Франции и Баварии. Из-за недостатка рабочих рук хозяйство граничар было подорвано, а предстоящий переезд за Дунай, к Савве должен был окончательно разорить переселенцев. (58) Вариант, предусматривающий продолжение проживания на старом месте в качестве венгерских поданных, «Hungaricum – Provinciale», был неприемлем для сербов. Как было написано в одном из сербских источников: «венгерские магнаты хотят обратить сербов в униатов, потом в католиков, а затем в своих крепостных». (59)

В итоге комиссия была вынуждена уехать из Поморишской ландмилиции ни с чем. В дальнейшем она посетила и Потисскую ландмилицию, но и там сербские представители заявили, что к венграм в подданство идти не хотят, а желают по-прежнему оставаться на военной службе на старом месте.

Комиссия вернулась в Вену ни с чем, и тогда венские власти предложили другой путь решения проблемы. Согласно новому плану сербы должны были переселиться в Темешварский Банат. Там находилось достаточно плодородных земель для переселения туда жителей Потисской и Поморишской ландмилиций. Этот район находился близко от старого места жительства граничар. На переселение сербам предоставлялось три года. Переселенцы могли сохранить свой граничарский статус. Старые варианты с переселением сербов в Славонию и Срем, а также с оставлением желающих на прежнем месте жительства, но в венгерским подданстве, также оставались в силе. На этот раз шансы на успех этого компромиссного проекта были гораздо выше. С одной стороны, император Франц, принадлежавший при Венском дворе к «просербской» партии, твердо высказался против каких-либо попыток ревизии этого плана со стороны венгерских властей. С другой стороны, часть сербского дворянства достигла соглашения с венгерской аристократией и согласилась остаться в венгерском подданстве. В итоге, большая часть сербов согласилась переселиться на юг.

Но, как всегда, были и недовольные. Часть недовольных компромиссом венгерских аристократов, опасаясь полного заселения плодородного Баната сербами, интриговала против проекта в Вене. В то же время ряд сербских офицеров заявили о том, что не намерены больше оставаться на австрийской службе, и просят паспорта на выезд в Россию. Из Поморишской ландмилиции первыми публично выразили это желание полковник Иван Сомойлович Хорват со своим братом подполковником Дмитрием; подполковник Иван Юрьевич Шевич с сыновьями Живаном и Петром (оба капитаны); капитаны братья Чорбы; поручик Стефан Сабов, а также братья Живан и Игнат Миоковичи. Из Потисской ландмилиции первыми захотели покинуть австрийскую службу майор Максим Зорич с племянниками Симеоном и Давидом Неранджичами; капитан Пётр Вуич с родственниками (тоже офицерами), а так же ещё несколько человек. (60) Несколько позже в пользу эмиграции высказались и другие видные члены сербской общины – подполковник Иван Черноейвич и полковник Райко Прерадович.

Все эти люди принадлежали к элите сербской общины в Габсбургской империи, о чём убедительно свидетельствуют их биографии.

Наиболее важной фигурой в сербской эмиграции 50-х годов без сомнения был Иван Самуилович Хорват. Именно он был инициатором выхода сербов в Россию, а затем возглавил самое известное сербское поселение на Украине – Новую Сербию. Хорват родился в 1712 году в Петровардинском шанце. Его семья заслужила австрийское дворянство в 1699 году. Отец Ивана Хорвата, Самуил, в 1726 году получил от императора Карла VI имение «за верность и заслуги» с добавлением фамильного имени de Kurtics. По имени отца венгры иногда называли его Шамовым. О жизни Ивана Хорвата в Австрии мы знаем немного. В 1744 году в чине майора он командовал пешим полком сербской ландмилиции в ходе войны «за австрийское наследство». Иван Хорват так же принимал участие в сербских народно-церковных соборах. В 1750 году он был «Obristleutnant qua Obercapitain» шанца Печке в Моришской крайне. (61) Практически во всех источниках Хорват представлен как человек малоприятный в общении и лично непорядочный. (62) Хорват был груб в семье, угодлив по отношению к тем, кто был старше его по службе, тиран для подчиненных. Уже в начале своей службы он отличался неразборчивостью в выборе средств для достижения успеха, чем нажил себе немало врагов. По сведениям австрийских властей перед отъездом в Россию Хорват активно интриговал против своего врага, Ивана Шевича, но потерпев неудачу в своих каверзах, начал подбивать ландмилицию к неповиновению. (63)

 Дед другого лидера эмиграции, Ивана Шевича, Радослав был потомок древнего дворянского рода, переселившегося в Венгрию ещё 16 веке. Отец Ивана Шевича, Георгий, получил офицерский чин в Поморишской милиции в 1704 году и был назначен капитаном в шанце Арад. Там же он принял участие в бунте Пере Сегединца. (Немаловажный для нас факт!) Иван Шевич начал свою карьеру обер-лейтенантом в поморишской милиции в шанце Чанаду. Там же он исполнял функции мирового судьи. В феврале 1742 году он был в составе сербской делегации, прибывшей в Вену после смерти митрополита Исайи Антоновича. Как и его враг, Хорват, Шевич не отличался лёгким характером. Кроме этого он в течение долгого времени находился под следствием в связи с делом об оружии из Венского арсенала, которое Шевич получил, но не заплатил за него. (64)

Третий активный сторонник эмиграции в Россию – подполковник Райко (Родион) Прерадович (Депрерадович) также происходил из знатной семьи, чьё дворянство восходит к 1723 году. Он был офицером в Славонском гусарском полку, и его решение эмигрировать в Россию не имело прямого отношения к событиям на Поморишской и Потисской границе. Прерадович пользовался значительным авторитетом в Среме и в Славонии, и его решение эмигрировать стало крайне неприятным сюрпризом для австрийских властей. (65)

К немногочисленной прослойке сербского дворянства относились другие офицеры, решившие выехать в Россию – Зоричи, Вуичи, Сабовы. Однако среди эмигрантов были не только сербы. Среди переселенцев были так же и венгры, и немцы – преимущественно католики. На 1754 год в Россию с Военной границы приехало 111 человек не – сербов. Этот факт убедительно опровергает миф об исключительно национально-религиозных мотивах эмиграции и подчёркивает, что главную роль в решении переселиться в Россию играли социальные причины. Ликвидация Военной границы в районе рек Тиссы и Моришы была поводом, а ни причиной переселения граничар из Габсбургской империи. (66)

Первые единичные случаи появления южных славян на русской службе имели место уже в 17 веке. В тот же период устанавливались и первые контакты между представителями сербской церкви, приезжавшими в Москву за денежной помощью и русскими властями. Эти контакты были редки, и инициатива исходила исключительно с сербской стороны. Бедные и далёкие балканские земли в то время не представляли ни малейшего интереса для Москвы ни в плане политики, ни в плане наличия там святых мест общеправославного значения, ни в качестве источника культуры и просвещения. В сложной иерархии, согласно которой заезжие православные иерархи с Балкан и Востока получали дары русского царя, сербские и македонские священники неизменно занимали последние места. (1) Интересно отметить, что отдача от скромных пожертвований русских была гораздо более значительной, чем это предполагали те, кто эту помощь предоставлял. Сербские священники, возвращавшиеся в свои бедные горные приходы с книгами и иконами, рассказывали прихожанам о могущественном и богатом православном царстве на Востоке, о православном царе, о Третьем Риме. Вряд ли столь сильное впечатление Москва производила на греков из Константинополя или на образованных выходцев из Украины и Белоруссии. Таким образом, в 17 веке в сознании многих балканских православных формировалось представление о России как о Новой Святой Земле. Однако первое появление значительного числа сербов в России было связано с аспектами весьма далёкими от православия и церкви.

В 1691 году во французской армии появляется первый u гусарский полк, набранный из балканских выходцев: венгров, валахов, сербов и представителей других народов. Европейские армии в преддверии войны за испанское наследство остро ощущали недостаток в лёгкой кавалерии необходимой для разведки, конвоирования обозов, рассыпных атак. Традиционные тяжеловооруженные западноевропейские кавалерийские части – рейтары и драгуны не подходили для этой цели. Именно потребность в лёгкой кавалерии внезапно выдвинула балканских народов на более заметное место в европейской истории. Балканы превратились в заповедный регион для вербовки солдат в лёгкую регулярную кавалерию ведущих европейских держав. Гусарские или лёгкоконные полки возникали и в Австрии, и во Франции и даже в далёкой Швеции. Карл XII затратил значительные усилия на то, чтобы дать своей стране лучшую в мире кавалерию и в значительной степени добился этой цели. Его рейтары и драгуны значительно превосходили саксонских, русских, датских кавалеристов из войск антишведской коалиции в годы Северной войны. В шведской армии был и Валашский гусарский полк. В нём было 2000 наёмников, которые делились на 12 хоругвей. Полк принимал участие в походе Карла на Россию, где его солдаты проявили себя с лучшей стороны. Шведская армия на марше не так страдала от налётов лёгкой русской конницы, как столетием позже страдали от неё солдаты Наполеона. (2)