Чтение онлайн

— Гарнизоны стояли лишь в крупных городах. Сербы-четники были двух ориентаций — сторонники змигрантского правительства в Лондоне и правительства во вновь созданном сербском государстве. И продолжалась эта необузданная партизанщина и междоусобная война до 1943 года. Бои были не ахти какие, мелкие нападения.

— Ну это если сравнивать с советско-германским фронтом, то да, выглядит все очень бледно…

— А в 1943 году товарищ Сталин решил, что негоже оставлять партизанское движение без контроля и руководства — и нашел для этого, казалось бы, подходящую кандидатуру, мелкого функционера, работавшего на радио Коминтерна без всяких перспектив на продвижение. Доставили к нему того комсомольского работника — Иосифа Броз Тито. Ну, тот вне себя от счастья, и рассказал, как любит и боготворит он Иосифа Виссарионовича, как конспектирует и хранит под подушкой бессмертные творения вождя, как заучивает цитаты наизусть. Вождь же считал себя большим психологом и решил, что это именно тот человек, который нужен. Иосиф Тито получил деньги, оружие, специалистов, был заброшен в Югославию и стал воевать бок о бок с четниками. Те сначала покривились: мол кто такой тут объявился? Но Тито повел себя умно: «Чего нам делить, когда есть общий враг. А там разберемся…» В сорок четвертом разобрались: пришла Советская армия, всех четников — к ногтю. На стороне немцев тогда же воевал и русский корпус, составленный из белоэмигрантов, проживавших в Югославии.

— И их взяли в плен и тоже к ногтю? Заставили разделить судьбу бежавшего от Ленина Шульгина? Ну да, Югославия же была основным центром нашей военной эмиграции. В двадцатые годы югославская армия говорила по-русски. Если бы казакам еще бы и землю дали в Косово, они и стали бы хребтом сербской армии. Они повторяют ту же ошибку и сейчас, разговоров о поселениях русских было много, а до дела, до серьезной их организации не дошло.

— Русские в сорок пятом отошли в Австрию и сдались там союзникам, ну а те передали и белоэмигрантов, и казаков, и прочих гастарбайтеров Сталину, а он их послал далеко на восток…

Передо мною раскинулся, играя огнями, мегаполис. Москва. Снова спрашиваю себя, зачем мы поехали на эту войну. Может быть, чтобы доказать себе, что мы — русские? Нет однозначного ответа. Каждый решал за себя сам. Добровольно. Есть общие мотивы: склонность к риску (поиск романтических приключений), зов души (русская традиция волонтерства), невостребованность, желание самоутвердиться в этой жизни. Дай Бог, чтобы я оказался никудышним пророком, но почуствовал тогда, что над Балканами сгустилось Мировое Зло… Велась нечестная игра — все на одного. Обидно стало за сербов. За Россию, сползающую на уровень Третьего Мира. Очень сильно запахло Третьей Митровой. И Югославия для меня стала лакмусовой бумажкой, по которой я различал людей, и определял кто есть кто на самом деле.

Не могу поручиться за всех, но знаю точно, что Петр Малышев и Горыныч, Глеб и Денис разделяли мое мироощущение. Мы делали жертвоприношение, кладя на алтарь свои жизни — во искупление той грязи, в которую пала нынешняя Россия. Люди ринулись в центр мировой бури, чтобы с оружием в руках сойтись лицом к лицу со злом.

Летом 1993-го я окончательно понял, что происходит в Югославии. Понял по крайней мере доказал себе.

К тому времени кровь в этой стране лилась добрых два года. В 91-м Запад поддержал хорватов и словенцев, пожелавших обрести независимостьот Белграда. В жертву при этом были принесены сербы, проживавшие на территории Хорватии. Тысячи людей оказались не просто в положении людей второго сорта — а просто скота. Вспыхнула вековая вражда на национально-религиозной почве. Хорваты-католики подняли клеточно-шахматное знамя Государства Хорватия 1941–1945 годов, вспомнили, как убивали сербов вместе с гитлеровцами при Павеличе [5] и — после полувекового перерыва продолжили это занятие, отыгравшись за Блайбург. [6] Сербы хорошо помнили, как их дважды пытались истребить только в этом веке: в 1941–1945 — немцы и хорваты, в 1914–1918 — австрийцы (суть те же…). И если русские в девяностые годы чаще покорно слушали «Пошел вон!» — и уходили с земель своих отцов, то сербы, народ горячий и непокорный, взялись за автоматы. И тогда мир выступил против сербов — даже Россия промолчала, послушно присоединившись к блокаде сербов. А истинно русским «за державу» стало обидно. Мирясь с несправедливостью по отношению к сербам, бросив их в беде, Россия преступает и любые, элементарные понятия совести, справедливости, международного права, а равно предает собственные национальные интересы. Если, конечно, русские в бывших союзных республиках входят в сферу понятий о национальных интересах России.

Я не могу ничего изменить в мировом масштабе, но чтобы остаться самим собой, с чистой совестью, чтобы быть непричастным к предательству, я понял мой путь лежит в Боснию. Читатель может не знать о вишистской Франции 1940–1943 годов, сотрудничавшей с Гитлером, но во время Второй Мировой войны французы говорили: «Петен спасает наш кошелек, де Голль спасает нашу честь.» К Вишистскому правительству далеко не все плохо относились, подписание перемирия, то есть фактически капитуляции Франции перед Германией в 1940 году сопровождалось искренним ликованием масс. Сравнение хромает потому, что наш Петен и кошелек спасал только свой. Потому — бремя чести, жребий де Голля выпало нести простым парням.

Была большая волокита с получением загранпаспорта. После распада СССР я, русский, не имел и российского гражданства. Но, в конце концов, в мае 1994 года я все же стал российским гражданином, имеющим возможность выезжать за границу. А осенью 1993 года я нашел в одной из центральных газет статью журналиста Пятакова, в которой упоминались парни, воевавшие ранее в бывшей Югославии и уехавшие туда по какому-то каналу. Позже я выяснил, что эта, богатая фактурой и изобилововшая пафосом статья, большей частью высосана из пальца. Основой послужили реальные прототипы, но доминировали фантазии автора — сейчас такой бред я отличаю невооруженным глазом. Тогда же взял на заметку журналиста и стал отслеживать его материалы, в которых как-то упоминались добровольцы. После получения загранпаспорта я вышел на Пятакова, а через него — на Петра Малышева, который объяснил мне истинное положение вещей и посоветовал, что надо делать.

Так судьба свела меня с Петром Малышевым — небольшим худеньким пареньком, старше меня года на полтора. С просветленным, иконописным ликом и стальными глазами. В детстве они были голубыми — но у всех людей голубые глаза меняют оттенки, становясь у кого-то мутными, у кого-то бесцветными щупальцами… У Петра, повторяю, глаза были цвета стали. Видимо, нержавеющей. Это был человек прямой и открытый. Рабочий и ювелир, исследователь московских подземелий, страстный наездник, влюбленный в лошадей инструктор верховой езды. В 1989 году «Взгляд» показал фильм о нем Петр держал лошадь в московской квартире (на первом этаже сталинского дома). Фильм повторялся весной девяносто пятого.

Покойный Листьев снимал покойного Петруху, — так откомментировал мне это один из знавших Малышева. Да, это так. Но по иронии судьбы Листьев лежит рядом с Владимиром Высоцким и Отари Квантришвилли. Очень символично — между искусством и криминалом. [7] Первую встречу Петр назначил мне в сквере у деревянной часовни, на месте которой ныне вырос храм Христа Спасителя. Сейчас я воспринимаю это как символ — именно Петр дал мне первые уроки уроки жизни в условиях войны, предостерег от ряда возможных ошибок и глупостей.

Сам он не знал страха. В его щуплом теле пульсировала дикая отвага, наглядно показывая как выглядели реальные берсерки. [8]

Об этом говорит случай из его биографии. Ему, тогда еще пятнадцатилетнему мальчишке, ребята на дали покататься на качелях и слегка побили. Смыв кровь, он вернулся и избил… пятнадцать человек, трое из которых прошли армию. На суде сравнение маленького, щуплого Петра и большой группы потерпевших было явно не в пользу последних. Прокурор смеялся до слез — ведь подобные случаи почти невероятны. Обычный человек такого сделать не может. Следствие: Петруху поставили на учет, освободив от службы в армии.. [9]

— И ты с тех пор почувствовал в себе воина, тягу воевать?

— Нет, с тех пор я почувствовал в себе тягу к мародерке. С побитых я еще и снял часы, — отшутился он.

Он очень хорошо знал круг русской национальной оппозиции. Одно время его женой была дочь Батогова, издателя газеты «Русское Воскресенье», одного из «вождей» общества «Память».

Когда мы познакомились с Малышевым, он уже успел пройти бои в Приднестровье, куда уехал, бросив учебу в каком-то вновь открывшемся университете. Затем была Босния, там Петр крестился — до этого он был в группе «Памяти», придерживавшейся языческих взглядов. После похорон Михаила Трофимова [10] он ненадолго заскочил в Москву, собираясь опять в Боснию — но ему стало ясно, что тут, в России, что-то намечается. Был в Белом Доме, там пригодилось его знание подземных коммуникаций, через которые он выводил людей из осажденного здания. В конце сентября, еще до кровавой развязки, Петр Малышев задерживался милицией.