Чтение онлайн

«Попался!» — и напрягал все силы ума, чтобы выйти из тяжелого положения. И додумался…

Сказав, что у него болит зуб, то есть голова, он прилег на кровать в полном убеждении, что при таком волнении он, конечно, никак не заснет, никак! — и мгновенно заснул так, что проснулся за пять минут до назначенного в записке срока. За минуту повязал галстук, начистил до блеска ботинки и помчался в школу.

Вбежал в комсомольскую комнату. Увы! Надя… Степан Холмогоров… Разве при нем она скажет о том!..

Надя осыпала его градом упреков и серьезных, и шутливых. Лицо ее сияло, глаза лучились, и он понял, что у нее все хорошо. Эх, был момент, самый подходящий для разговора, и надо же… проспать!

— Ну… так как идут дела?.. — виновато спросил он.

— Дела у нас обстоят превосходно, — важно ответил Степан Холмогоров. — Рассказ наш «Поющее сердце» (так, кажется?) получил высочайшую оценку. И мы по получении аттестата зрелости поступаем, на филологический факультет университета!

— Не смейся! Не омрачай мой светлый день! — смеялась Надя.

Это Степаново «мы», хотя и шутливое, Анатолию было не по душе.

— Дорогой Анчер! — начала Надя почти торжественно. — Да, да! Полное одобрение. «Вы молодец, Надя, — заговорила она совсем как Маргарита Михайловна. — Рассказ ваш — глубокий, правдивый; написан хорошо». — Да, и еще вот что: «Вам, говорит, Наденька, стоит подумать о поступлении на филологический факультет». Толька, Толька! Ты понимаешь?

— Это замечательно! — промолвил Толя. — То есть лучше и не может быть!

Увидя, что Степан наклонился над рисунком, Анчер спросил тихонько:

— Ты это и хотела сказать?

— Тссс… — приложила Надя палец к губам и тут же погрозила им, поведя глазами на Степана.

— Пойду-ка я да переменю воду… — вздохнул Степан, и, захватив чашку, вышел.

Надя подлетела к Анатолию:

— Толь! Анчер! Ах, если бы ты знал! Что я хотела сказать? Не знаю. Все! — Ты славный, хороший… Правда — соня!

— Наа-адя!

— Я хотела сказать, что ты… что я… что мы с тобой… всегда будем вместе. Мне недавно Марго рассказала… Ах, нет, нельзя! Это тайна. И доверена только мне. Но я хотела не об этом… У нас этого не будет. У нас…

— У кого «у нас»? У всех? Или… И чего «этого»?

— У нас с тобой. Как ты ничего не понимаешь? У нас с тобой все будет хорошо… если будет…

— Надя…

— Я хотела сказать… Пусть я буду на филологическом, а ты… ты кем будешь: инженером? астрономом? военным?

— Я еще не думав…

— «Не думав»! Пора подумать! — приказала Надя. — Не маленький… — и перешла на прежний тон: — А ты где-то еще… Все равно мы всю жизнь будем вместе; да?

Надя обхватила его шею и, приблизив его лицо к себе, посмотрела в его глаза. Он оторопел, растерялся.

— И еще я хотела сказать, что ты… глупый! Очень, очень глупый человек! — Хохоча, она отбежала от него.

— Надя! — кинулся за ней Анатолий, но… дверь растворилась и вошел с чашкой воды Степан Холмогоров. Анчер встал как вкопанный и весь алый, как заря; Надя немедленно пришла ему на выручку.

— Что-то Клары не видать; Степчик, ты не знаешь…

Степчик удивленно оглядел их, стоящих по разным углам, и сказал:

— Слушайте, друзья мои, давайте приступим к деятельности.

Анатолий, обладавший каллиграфическим почерком, засел за переписку Надиного рассказа, а Степан рисовал виньетки, иллюстрации к нему; белые большие листы будущего журнала пока что были разрозненны, и можно было работать вдвоем. Надя читала материалы, поданные ребятами. Тут был рассказ о девяти маленьких негритятах из штата Арканзас, под ним подпись — «Сергей Земляков», выведенная крепкими, словно из железных брусков, буквами; в рассказе было несколько поправок, сделанных рукою Маргариты Михайловны; тут была «Поэма о школьной мастерской» (слово «поэма» было зачеркнуто и той же рукой написано: «стихи»), под нею подпись — «Пантелей Городков», составленная из высоких, остроконечных букв…

А Клара все не приходила.

Черемисин так старательно трудился, что лоб его покрылся испариной. На душе у него было хорошо, как никогда… «Всегда вместе… Всю жизнь!» Это же… это же счастье! Черти принесли Степана!

Степан подсмеивался:

— Главный редактор трудится в поте лица. За свою повесть он непременно получит пару серых кроликов, а за редакторскую деятельность — все остальные премии. Ты скажи мне, красная девица, — спросил он Надю, — как тебе в голову пришла мысль об этих премиях? — Степан уморительно задрал нос и проговорил, как бы читая объявление: «И еще одна важная, прекрасная штуковина»… Упоительно!

— Очень просто. Я зачем-то зашла в пятый класс. Двое мальчишек… Один — эдакий сбитень, чурбачок; другой — высоченный. Один говорит: «Напиши заметку в стенгазету», а другой: «Давай мороженку — напишу», — шутит, конечно. О! — думаю, — идея! К Маргарите Михайловне! «Давайте, говорю, объявим о премиях: мячи, альбомы, кролики, голуби и все такое». Марго смотрит на меня как на ненормальную: «Что вы, Надя, разве можно… Ну, как это так…» А я не отступаю. Потом в учительской целая дискуссия была. Решили: можно.

— Гм… — протянул Степан. — Я этих товарищей знаю. Это они меня вопросами о положении негров в краску вогнали. Головы!

— Очень занятные мальчоныши, — сказала Надя.

— А вообще придумочка… серьезная! — добавил, заканчивая рисунок, Степан.

— Не смейся, пожалуйста, — сказала Надя. — Шутка шуткой, а смотри — материала подали на три номера. Рисуй и помалкивай. Мы и письма тогда писали отдельным товарищам. Толя, вы не получали? Голубой конвертик, розовая ленточка… такой милый рисуночек?

— Получал, — буркнул Анатолий, — и еще не ответил, но отвечу, руки давно чешутся.

— А при чем тут я? — сверкнула зубками Надя. — Это вот Степчик, он рисовал.

— Ах, вот как? — двинулся к ней Степан. — Дала слово не разглашать тайну, а сама выдаешь? Вот тебе за это!

Она и глазом моргнуть не успела, как он мазнул по ее щекам кисточками, и лицо ее стало пестрым. Пришлось ей идти умываться; а когда она вернулась, с раскрасневшимся, влажным лицом, Степана уже не было: приходили ребята и сманили его в физкультурный зал, где шло горячее волейбольное сражение, а до волейбола он был большой охотник.

У Нади, не спавшей прошлую ночь, болела голова, ее клонило ко сну. Она читала рукописи, а буквы сливались, путались в ее глазах.

— Ты пиши, — сказала она Анатолию, — а я сяду на диван и буду читать твою повесть, читать и смотреть на тебя, хорошо?.. А Клары все нет и нет…

Длинные ресницы Анчера быстро взлетели. В его серых мягких глазах светилось счастье… «Буду читать и смотреть на тебя»… Тихая нежность наполнила его сердце. Он писал — и счастливее его никого не было на земле. Если бы повторилась та же минута! Но тот порыв прошел… Как подойдешь к ней?