Сердца первое волнение
Шрифт:
Надя ответила:
— Не буду. Я Холмогорову говорила. Вот возьмите… все произведения.
— Но почему, Надя?
— Так. Ничего мне не надо. Я знаю… Вы презираете меня… Я ничего не хочу…
У нее влажно заблестели глаза, и она вышла из класса.
— Погоди… Надя! Вернись!
Только топот каблуков в ответ.
И с Черемисиным Маргарита Михайловна говорила, и Черемисин не желал заниматься журналом. Маргарита Михайловна решила до поры до времени отложить эти попытки, сосредоточить весь огонь на стилистике.
«Хорошего человека только тогда и познаешь, когда его потеряешь», — где-то, когда-то, кажется, у Тургенева, прочитал Анатолий Черемисин… Теперь, когда он потерял Надю Грудцеву, он вспомнил эти слова и понял их.
Он поглядывал на Надю и понимал, что теперешнее ее душевное состояние совсем не то, что было тогда, при первой размолвке, что это не напускное, и в душе у него становилось все темнее, как будто там тушили лампочки, одну за другой.
«Она ненавидит меня. Тогда я не защитил ее от Клары, то есть я не мог защитить, — думал он уныло. — Теперь — конец!»
Внешне он казался таким же, каким был и раньше, отвечал уроки, шутил с товарищами, следил за спутниками; вместе со Степаном делал модель спутника. Работал он и над своей повестью, но мало, без особого желания. Увидев, что Надя избегает его, он — из гордости — и сам старался не замечать ее, не думать о ней. И постоянно ловил себя на мысли о ней и о своей виновности перед ней, о своей бесхарактерности.
Степан Холмогоров трудился не только над моделью, его часто можно было видеть в библиотеке; он читал статьи о Чехове, делал выписки, и в начале декабря сказал Маргарите Михайловне, что доклад его готов. Маргарита Михайловна обомлела от радости! Вот уж чего не ждала, так не ждала. Она назначила занятие литературного кружка и с тревогой думала: не придут…
Пришли. Степан брал чеховскую фразу, читал ее, показывал ее своеобразие — и вдруг она оживала, трогала своей искренностью, мягким юмором, теплотой. И думалось, что теперь, когда раскрылись секреты ее построения, уже нельзя говорить не правильно. В конце доклада Степан сделал ряд критических замечаний о языке товарищей; например, привел несколько выражений из лексикона Клары Зондеевой и назвал речь ее протокольной (Клара потупилась); проехался и насчет неопределенности речений Анчера, насчет его «то есть»… Тенорок Степана звучал и требовательно, и насмешливо, но за этим тоном угадывалось горячее сердце; как-то он так говорил, что не было обидно, а было только неловко за себя и смешно над собой. «И вообще, — думал Анатолий, глядя на его небольшое, умное лицо, с редкими рябинками на щеках, на его своенравные губы, — он толковый человечище; уж если возьмется за что, так доведет до конца».
Размышления Анатолия Черемисина были прерваны вбежавшими в класс двумя приятелями — поэтом Городковым и прозаиком Земляковым, — закричавшими:
— Ребята! Спутник! Через 20 минут над нашим городом пролетит спутник! В южной части неба…
Все ринулись к двери; Маргарита Михайловна едва остановила:
— Куда вы! Двадцать минут еще. Выйдем все вместе, на террасу, оттуда будет видно хорошо… — Ребята успокоились, сели. — Знаете что? Все, сказанное Степаном, — верно, и призывы его очищать наш язык я вполне поддерживаю…
— А тут что? Литературный? — спросил высокий, вихрастый. — Вы про спутник написали? Нет? — удивился он. — Ничего не написали? Ну, брат!..
— А ты написал? — спросили его.
— Я-то написал, а вот вы напишите. И Серега написал…
— Ну так прочти свои вирши.
— Дак я… не смею, — застеснялся поэт. — Вы — старшие, мы — младшие. Как-то не того…
Его уговорили. Пантелей Городков вышел на середину и торжественно начал:
Мы много читаем, Мы много мечтаем О том, как слетать на Луну. И все, что мечталось, Нам сказкой казалось, Зовущей в иную страну. А нынче — звездою лучистой, Сверкающей и серебристой, По Космосу спутник летит О мире и братстве, О радости нашей и счастье Он миру всему говорит. Пройдет еще дней немного, И в звездную путь-дорогу Большие пошлем корабли.Тут все дружно и весело захлопали:
— Вот кому первые премии! Пару белых голубей! Пару серых кроликов! Футбольный мяч!
Маргарита Михайловна крепко пожала поэту руку, а Клара Зондеева сказала, что стихи хорошие, но в них есть стилистические погрешности и ритм сбивается. Но ее никто не стал слушать — все устремились смотреть спутник…
В дверях Анатолий столкнулся с Надей. Оказывается, она была здесь, он и не видел. Она взглянула — и заспешила вперед.
Был ясный, морозный вечер. На земле, одетой в снежную шубу, уже было темно, а там, на небе…
Там загорелась яркая серебристая быстро движущаяся звездочка. И все, кто был здесь, на заснеженной террасе, захлопали в ладоши, закричали…
— Спутник! Спутник! Маленькая Луна!.. Наш землячок!
А звездочка неслась и неслась, становясь — так казалось — все ярче и ярче.
Ликование на террасе продолжалось долго и после того, как сияние «земляка» померкло. Ему кричали вдогонку:
— Еще прилетай! Всей школой встретим!
— До скорого свидания!
Расходились шумно, делясь впечатлениями.
У Маргариты Михайловны после тех «штормовых» дней на душе было хорошо и светло. А в такие минуты особенно хочется, чтобы и другим было так же хорошо. Обида на ребят уже затихла, прошла. И на Надю — тоже; не так уж велика ее вина; ну, рассказала Кларе, и теперь, наверно, знают все, ну и что ж? Пусть. Конечно, нехорошо, с этической точки зрения, разглашать доверенные тайны; да ведь Надя и сама поняла это. Вон какая печальная ходит. Нам надо поговорить, обязательно. А что могло разъединить ее и Черемисина? Какие-нибудь пустяки, а им обоим тяжело.
Анатолий стоял на террасе, глядя в сад, а Надя спускалась по ступенькам. Удобный момент! Правда, вот там замешкалась Клара, ну, ничего, они — подруги. И Маргарита Михайловна окликнула:
— Надя, задержитесь, подите сюда…
Надя подошла.
— Надя, и вы, Толя, поверьте моим добрым намерениям… Забудьте о том, что у нас… у вас произошло…
«Вон что!» — моментально подумала Надя. — Знает. Клара, значит, рассказала, что было в этом саду!»
— Забудьте про все то… Хорошо?
Она взяла Анатолия за руку и подвела его к Наде. В дверях, не замечаемый никем, появился Степан Холмогоров.
— Помиритесь! Кончите глупую ссору; вы выше ее… И ты, Клара….
Надя взглянула на Клару, спрашивая глазами: «Сказала?».
Певучий голос Маргариты Михайловны был полон покоряющей теплоты и участия. Надя опустила глаза и дышала взволнованно. «Вот хорошо! Вот хорошо!» — радовалась учительница. —
— Ну, пожалуйста… Я прошу вас… И начнем над журналом работать, дружно, как тогда.