Чтение онлайн

"Слезы", — подумала Марта, озадаченно проведя по лицу ладонью. — "Надо же". В груди что-то тоскливо ныло. Разум кричал, что она должна бояться хозяина здешних мест, ненавидеть его, но… Марта не ощущала ни страха, ни ненависти. Сама не могла объяснить, почему так.

Прокручивая вновь в голове брошенную обвинением фразу мага, Марта мяла в руках подол платья, пытаясь не разряжаться окончательно. Так это все было глупо. Чего, спрашивается, так тошно на душе. Ладно бы из-за страха умереть, так и не получив цветок. Или от обиды, что не сможет спасти мать. От переживаний, что даже проститься с ней не сможет. Все это казалось вполне логичными причинами для слез, но Марта плакала совсем по иной причине.

Теперь ей казалось, глупо и совершенно необъяснимо, что маг ждал чего-то, отчаянно в чем-то нуждался. Не требовал, не брал силой, а ждал. Припоминая его взгляд, Марта уже надумала себе и осуждение, и разочарование и затаенную боль. Всего этого просто не могло быть в бессердечном, бездушном чудовище. Она это, конечно, придумала, чтобы не бояться находиться с магом в одном доме. Просто глупые девчачьи выдумки для спасения собственной психики. Осталось только убедить себя в этом, вновь призвав в соратники логику и расчет.

"Кого ты обманываешь, Марта. Ты никогда не жила логикой, всегда только сердцем. Сколько раз сама же от этого страдала".

— Трудно тебе придется, дочка, — поглаживая длинные светлые волосы, причитала мать. — Слишком добрая ты для этого жестокого и алчного мира. Как бы людская подлость не раздробила твое всепрощающей сердце.

"Мама, мамочка… Как же не хватает тебя рядом, родная. Рук твоих теплых, нежных объятий и мудрых советов. Ты только держись, любимая моя. Я все сделаю. Последнюю каплю жизни отдам лишь бы спасти тебя. Дождись меня, мамочка". Почти не видя ничего от слез, дрожа и стискивая зубы от боли, Марта вновь потянулась к цветку.

— Ешь, хороший. Ешь, сколько нужно. И расти скорее, — губы едва раскрывались, слова больше походили на шелест ветра, чем на человеческую речь. Перед глазами все плыло, а Марта боялась только одного: повредить только-только набиравшиеся соком побеги цветка.

Придя в оранжерею, Аэрн нашел девушку без сознания.

— Хозяин! Ри! — Аэрн никогда не называл его по имени, тем более сокращенному. Бывало, позволял себе “мальчик” по юности, но с тех пор, как Риэрн стал полноценным хозяином леса, бросил фамильярничать. Первое время это казалось дикостью, как никак в некотором роде Аэрн все еще оставался его предком, родоначальником целой династии. С другой стороны, что в нем осталось от предка? Разум? Душу его выпила тьма, как случалось со всеми, чье Сердце раньше супруга уходила за грань. Все так, Сердцем замка всегда выступала девушка. Жена хозяина, способная вытеснить из наполненной тьмой души холод. Чистое сердце, без гнили и злобы — залог того, что тьма не возьмет верх над душой хранителя и не превратит его в чудовище, вроде тех, что лезли без разбору из разлома, стоит только чуть ослабить контроль и хватку.

Когда прапрабабка умерла, первый хранитель разлома отдал себя в качестве сосуда, став вечным слугой в замке, его живым воплощением. Построенный на источнике, он жил и исполнял волю хозяев, был почти частью семьи: мог своенравно не открыть двери, обидевшись, но все же слушался приказов господина. Никто здесь не смел перечить хозяину тьмы.

— Марта… цветок! — пришедший порталом, Аэр все равно, казалось, запыхался и теперь никак не мог отдышаться, захлебываясь словами. Риэрн понял сразу, подскочил с места, уронив стул. Спинка ударилась о пол и даже настил ковра не смягчил падения, раскатом удара отлетев от стен.

— Идиотка! — маг открыл портал и уже через секунду был в оранжерее. Марта, бледная, как будто не живая, лежала на скамье. Светлые волосы почти полностью закрывали лицо. Белая совсем рука, оказалась ледяной, куда более холодной, чем даже его собственная. Хватая промерзшие девичьи пальцы, Ри задел ладонью бутон. Замер на долю секунды в неверии, сморгнул растерянно и ошарашенно.

“Не может быть. Просто не может быть. Как такое могло произойти?”.

Раздумывать над этим Риэрн не стал. Как бы ни был важен вопрос самой даже возможности появления цветка, жизнь девушки вырастившей его казалась куда более значимой. Подхватив Марту на руки, маг прижал ее к себе, едва различая поверхностное, дрожащее дыхание. Жива, дурочка. Все еще жива!

Эта мысль теплом отдалась где-то в груди, отгоняя черноту. Когда в последний раз он вообще ощущал тепло внутри?

Шагнув в марево портала, Риэрн опустил Марту на ее заправленную кровать.

— Я же велел не переусердствовать, глупая селянка! — зло рыкнул он, но в голосе кроме злости отчетливо сквозило беспокойство. Отправляя девчонку кормить луноцвет своей силой, Риэрн понимал, что все идет именно к такому исходу. Цветку требовалось куда больше, чем длина одной человеческой жизни. Даже здоровая долгожительница не смогла бы вырастить его вот так запросто. Что уж говорить о щуплой девчонке, никогда не доедавшей свою порцию ужина. Маг покачал головой, накрыв Марту одеялом. Велел шкафу выдать еще два и накинул поверх. Лицо ее оставалось бледным, ресницы неподвижными, а губы сухими. Риэрн сел на край кровати, склонил голову, ругая себя, что позволил злобе и обиде взять верх, ушел, бросил ее там одну, зная, что делать этого ни в коем случае нельзя. Марта была слишком настойчивой, упрямой и так отчаянно желалала получить цветок, что очевидно не собиралась себя жалеть. Что стоило ему остаться или забрать ее, велев прекращать. Нет же. Психанул, как мальчишка.

Риэрн не умел лечить. Слишком черно было внутри, чтобы созидать и спасать. Слишком рано познал он вкус смерти, вынес собственноручно приговор живому, чтобы теперь возвращать в мир живух людей, что оказались на грани. Кто пойдет на зов убийцы? Там, у самой границы жизни, сразу понимаешь, кто чего стоит. Марта и без того не слишком его жаловала. Боялась, потом презирала. Даже и думать нечего, что откликнется, вздумай он звать ее назад. И все же… У нее ведь осталась мечта.

Риэрн нашел в ворохе одеял неподвижную ладонь. Какой теплой она казалась еще недавно, прижатая к его груди, какой мертвенно-холодной была сейчас.

“ТЫ убил ее, Ри. ТЫ убиваешь все, к чему прикасаешься. Все, что хоть немного тебе дорого”.

Бездна. Неужели это правда? Неужели дурная эта девчонка умудрилась стать ему небезразличной и теперь именно за это платит такую высокую цену.

“Нет-нет. Все не так”.

“Все так, Ри. Она вырастила цветок. Ты знаешь, что это означает”.

Он знал. Сжав окоченевшие будто бы пальцы, принялся перебирать их, поглаживая. Утешаясь скорее сам, чем надеясь, что Марта ощущает его прикосновение. Может она вернется хотя бы затем, чтобы потребовать убраться прочь из ее комнаты и не сметь ее трогать? С нее бы сталось. За всего сутки знакомства Риэрн успел выяснить, что в хрупком теле удивительно сплелись невероятная сила духа, отвага и безграничная почти преданность тем, кто удостоился хоть маленькой каморки в огромном, без сомнения, ее сердце.

— Ты вырастила цветок, Марта. Слышишь, — под тихий, едва различимый в тишине комнаты голос, магия стекала с пальцев, ища во тьме небытия ушедшую по дороге к вечности девушку.

— Всего лишь хрупкий бутон. Он погибнет без тебя. Слышишь? Ты не можешь вот так все бросить. Отдать так много и сдаться сейчас, когда уже почти победила. Как же твоя мать? Ты так хотела ее спасти. И доказать мне, что цветок будет. Докажи, Безда! — голос стал крепче, злость и отчаяние вырывались из груди, хриплым стоном. — Вернись, закончи начатое, забирай свой проклятый луноцвет и убирайся отсюда! Слышишь! Убирайся из моего замка и моего леса. Я устал от твоего присутствия, от упрямства твоего и глупости. От холодных глаз, кусающих каждый раз, когда ты поднимаешь взгляд…

Рука ее оставалась неподвижной. Риэрн всматривался в лицо, желая увидеть хоть что-то, малейший проблеск света и тепла и не видел ничего, кроме синюшной бледности. Хуже того, он не чувствовал ее, не мог дотянуться до ее сознания, не мог поделиться с ней силой. Ничего не мог. Опять. Вдруг вернувшись разом в самый страшный день своей жизни, он ощутил себя мальчишкой, растерянно глядящим на почерневшие руки.

— Это магия смерти, Ри. Убийство оседает на коже, — глядя как сын трет ладони, желая отмыть их от черной паутины, печально поясняет отец. — Эти следы нельзя отмыть, они впитаются в душу и тогда пропадут с рук, но внутри остаются навсегда. Плата за отнятую жизнь. Чернота растет и захватывает все больше пространства. Смерть никогда не насытится, сынок. Ей вечно мало.