Чтение онлайн

Толан сказал: «Сейчас я принесу этот напиток», — и посмотрел на портрет. Молодой капитан… «Для нас обоих».

Джаго стоял у окна, пытаясь осмыслить эти слова и то, что за ними скрывалось. Верность была глубже долга. Будь он верен себе, он бы никогда об этом не подумал. После порки, изуродовавшей его разум и тело, он заставил себя избегать даже малейшего намёка на дружбу.

Может быть, это было доверие?

Комната снова опустела. Он даже не услышал, как Толан закрыл за собой дверь.

Он снова был на палубе «Афины», как будто это было вчера.

Сейчас. Матросы медленно расстраиваются, не желая возвращаться к работе. Пустая решётка у трапа, развёрнутый флаг едва колышется на ветру, завёрнутое в парусину тело уже лежит на дне.

Но он мог ясно разглядеть только лицо Адама Болито, отвернувшегося в сторону. Их взгляды встретились, и слова были произнесены тихо, почти вполголоса.

За исключением всех остальных.

Теперь они вместе. Ничто не может причинить им вреда.

Это его глубоко беспокоило.

На лестнице раздавались звуки, голоса: Толан принёс хозяину вино или, может быть, что-то покрепче. Он почувствовал, как его губы расплываются в улыбке.

«Будут и другие корабли».

Он понял, что сказал это вслух.

Скажи только слово, капитан.

«Не могли бы вы подождать здесь, капитан… э-э… Болито?» — Адмиралтейский привратник придержал дверь. «Если вам понадобится помощь…» Он не договорил, а тихо закрыл за собой дверь.

Адам Болито на мгновение остановился, чтобы сориентироваться или, возможно, подготовиться. После всей спешки и неопределённости эта внезапная тишина нервировала. Стол, три стула и одно окно: это место больше напоминало камеру, чем зал ожидания.

Как и большинство действующих офицеров, он посещал это место, Адмиралтейство, лишь несколько раз за всю свою карьеру, и его всегда поражала царившая здесь упорядоченность и целеустремленность. Клерки носили папки с бумагами, пересекая то, что для него всё ещё оставалось лабиринтом коридоров, открывая и закрывая двери. Некоторые оставались закрытыми, даже под охраной, пока проходили стратегические совещания; другие, частично открытые, демонстрировали материалы и инструменты командования. Огромные настенные схемы и карты, приборы, ряды стульев для ожидания. Трудно было представить себе огромную мощь и контроль над величайшим флотом мира, осуществляемые из этих стен.

Он подошёл к столу. На нём лежал аккуратно сложенный экземпляр «Таймс», а рядом стояли кубок и графин с водой.

Так тихо, как будто весь коридор затаил дыхание.

Он подошел к окну, нетерпеливо отказываясь признавать напряжение и усталость ума и тела. Он должен был знать, как это с ним скажется. Горькие последствия боя в Сан-Хосе, «стычки», как окрестили его в одной газете, и долгий путь домой. Плимут, а затем Портсмут. Он потер лоб. Всего несколько дней назад.

Казалось, что прошла целая жизнь.

Окно выходило в закрытый двор, так близко к противоположной стене, что, чтобы увидеть его, приходилось прижиматься головой к стеклу. В другой стене окон не было. Что-то вроде кладовых? А наверху, запертое между двумя стенами, виднелось небо.

Серый, холодный, враждебный. Он отступил назад и оглядел комнату. Действительно, камера.

К дому Бетюна прислали экипаж, чтобы забрать его для поездки в Уайтхолл и далее по нему. Его встретил клерк, который пробормотал что-то вежливое о погоде и пробках, которые, как ему сказали, часто задерживали важные совещания, если в них застревали высокопоставленные офицеры. Постоянное движение, шум. Как в чужой стране. Потому что я здесь чужак.

Оттуда его передали носильщику, высокому, грузному мужчине в элегантном фраке с блестящими пуговицами, чьи туфли с пряжками цокали по коридорам, пока он шёл впереди. Словно линейный корабль, расступающийся перед более мелкими судами, чтобы пропустить их.

На этой почти пустой стене висела одна картина. Двухпалубный корабль, отдающий салют невидимому врагу. Старый и, вероятно, голландский. Его мысли цеплялись за несущественную деталь. Держался.

Все эти лица, имена. Не прошло и года с тех пор, как «Афина» подняла флаг вице-адмирала Бетюна. И я стал его капитаном. И теперь с неё расплатились, как и со всеми остальными ненужными кораблями. Их труд, а иногда и их жертва, скоро будут забыты.

Он вспомнил длинный зал ожидания, который мельком увидел мимоходом. Он был похож на те бесполезные корабли, что, казалось, выстроились вдоль гаваней или любой доступной бухты: место последнего пристанища.

Офицеры, несколько в форме, ждут встречи с кем-то из начальства. Нужда, отчаяние, последний шанс вымолить корабль.

Любой корабль. Их единственное опасение — быть отвергнутыми, выброшенными из привычной жизни и оказаться на берегу. Предупреждение всем им.

В списке Военно-морского флота значилось девятьсот капитанов, и ни один адмирал не был моложе шестидесяти лет.

Адам резко обернулся и увидел своё отражение в окне. Ему было тридцать восемь лет, или, по крайней мере, через четыре месяца.

Что ты будешь делать? Он понял, что засунул руку в пальто, в карман, где носил её письма. Связь, потребность. И она была в Корнуолле. Если только… Он выдернул руку из пальто.

«Вы пойдете за мной, капитан Болито?»

Он схватил шляпу со стола вместе с непрочитанной газетой. Он даже не услышал, как открылась дверь.

Швейцар, словно по привычке, оглядел комнату.

Чего он ищет? Он, должно быть, всё видел. Великие победы и поражения. Героев и неудачников.

Он коснулся старого меча на бедре. Часть легенды Болито. Он почти слышал, как тётя напоминала ему о нём, когда они смотрели на его портрет; на нём была изображена жёлтая роза, приколотая к мундиру. Роза Ловенны.

… Теперь он видел её. Андромеду. Он слышал, как закрылась дверь.

Корнуолл. Казалось, он находится в десяти тысячах миль отсюда.

На этот раз в коридоре было меньше людей, или, возможно, это был другой маршрут. Больше дверей. У одной из них стояли двое офицеров. Всего лишь взгляд, мимолётное движение глаз.

Ничего больше. Жду повышения или военного трибунала…

Он очистил свой разум от всего, кроме этого момента и человека, с которым ему предстояло встретиться: Джона Гренвилла, по-прежнему числящегося капитаном, но здесь, в Адмиралтействе, назначенного секретарем Первого лорда.

Он вспомнил, как Бетюн назвал его «вторым после Бога».

Швейцар остановился, ещё раз внимательно осмотрел его и резко сказал: «Мой сын служил во Фробишере, когда убили сэра Ричарда, сэр. Он часто говорит о нём, когда мы встречаемся». Он медленно кивнул. «Достойный джентльмен».