Чтение онлайн

До святых, незапятнанных мест.

Заломила черемуха руки,

К норке путает след горностай...

Сын железа и каменной скуки

Попирает берестяный рай.

Между 1914 и 1916

205

Запечных потемок чурается день,

Они сторожат наговорный кистень, —

Зарыл его прадед-повольник в углу,

Приставя дозором монашенку-мглу.

И теплится сказка... Избе лет за двести,

А всё не дождется от витязя вести.

Монашка прядет паутины кудель,

Смежает зеницы небесная бель.

Изба засыпает... С узорной божницы

Взирает Микола и сестры Седмицы,

На матице ожила карлиц гурьба,

Топтыгин с козой — избяная резьба.

Глядь, в горенке стол самобранкой накрыт,

На лавке разбойника дочка сидит,

На ней пятишовка, из гривен блесня,

Сама же понурей осеннего дня.

Ткачиха-метель напевает в окно:

«На саван повольнику ткися, рядно,

Лежит он в логу, окровавлен чекмень,

Не выведал ворог про чудо-кистень!..»

Колотится сердце... Лесная изба

Глядится в столетья, темна, как судьба,

И пестун былин, разоспавшийся дед,

Спросонок бормочет про тутошний свет.

Между 1914 и 1916

206

Сготовить деду круп, помочь развесить сети,

Лучину засветить и, слушая пургу,

Как в сказке, задремать на тридевять столетий,

В Садко оборотясь иль в вещего Вольгу.

«Гей, други! Не в бою, а в гуслях нам удача, —

Соловке-игруну претит вороний грай...»

С полатей смотрит Жуть, гудит, как било, Лаче,

И деду под кошмой приснился красный рай, —

Там горы-куличи и сыченые реки,

У чаек и гагар по миске яйцо...

Лучина точит смоль, смежив печурки-веки,

Теплынью дышит печь — ночной избы лицо.

Но уж рыжеет даль, пурговою метлищей

Рассвет сметает темь, как из сусека сор,

И слышно, как сова, спеша засесть в дуплище,

Гогочет и шипит на солнечный костер.

Почуя скитный звон, встает с лежанки бабка,

Над ней пятно зари, как венчик у святых,

А Лаче ткет валы, размашисто и хлябко,

Теряяся во мхах и в далях ветровых.

Между 1914 и 1916

207

Оттепель — баба-хозяйка,

Лог — как белёная печь,

Тучка — пшеничная сайка

Хочет сытою истечь.

Стряпке всё мало раствора,

Лапти в муке до обор...

К посоху дедушки-бора

Жмется малютка-сугор:

«Дед, пробудися, я таю,—

Нет у шубейки полы!»

Дед же спросонок: «Знать, к маю

Смолью дохнули стволы».

«Дедушка, скоро ль сутёмки

Косу заре доплетут?..»

Дед же: «Сыреют в котомке

Чай и огниво и трут,—

Нет по проселку проходу,

Всюду раствор да блины...»

В вешнюю полую воду

Думы, как зори, ясны.

Ждешь, как вестей, жаворбнка,

Ловишь лучи на бегу...

Чу! Громыхает заслонка

В теплом, разбухшем логу.

Между 1914 и 1916

20

8Ель мне подала лапу, береза серьгу,

Тучка канула перл, просияв на бегу,

Дрозд запел «Блажен муж» и «Кресту Твоему»...

Утомилась осина вязать бахрому.

В луже крестит себя обливанец-бекас,

Ждет попутного ветра небесный баркас:

Уж натянуты снасти, скрипят якоря,

Закудрявились пеной Господни моря,

Вот и сходню убрал белокрылый матрос...

Неудачлив мой путь, тяжек мысленный воз!

Кобылица-душа тянет в луг, где цветы,

Мята слов, древозвук, купина красоты.

Там, под Дубом Покоя, накрыты столы,

Пиво Жизни в сулеях, и гости светлы —

Три пришельца, три солнца, и я — Авраам,

Словно ива ручью, внемлю росным словам:

«Рбдишь сына-звезду, алый песенный сад,

Где не властны забвенье и дней листопад,

Где береза серьгою и лапою ель

Тиховейно колышут мечты колыбель».

Между 1914 и 1916

209. Ночь на Висле

Луна, как вражий барабан,

Над буераками повисла,

И окровавленный жупан

На капюшон сменила Висла.

Как четко гребни берегов

Окаменели в тяжком взмахе,

Молитвословию с бугров

Внимают тополи-монахи:

«Спаси Россию, Иисус,

С сестрою, названною — Польшей!

Уже заря, как низка бус,

В моих струях не плещет больше!

И страшно солнцу заглянуть

В мои изъязвленные воды, —

Их кипятит колдунья-жуть,

Скликая воронов на броды:

«Слетайтесь, детки, жирен суп

Из человечины кровавой,

Вот сердце грозное, вот труп

В бою погибшего со славой!..»»