Чтение онлайн

Изречение Гесиода о том, что боги прячут от людей пищу, я услышал довольно давно, так что смысл его стал ясен мне ещё до того, как подтвердился на опыте. Вдобавок я нахожу всё более явные подтверждения его правоты, причём именно там, где, казалось бы, ни в чём нет нужды.

В качестве примера можно было бы привести человека, который собрал очень богатый урожай и готов скорее раздать часть плодов, нежели снизить цену. Причины этого кроются гораздо глубже, чем принято считать; очевидно, речь идёт о некоей врождённой слепоте всей породы торговцев. Она налицо в тех случаях, когда форма хозяйствования изменяется, а блага по-прежнему утрачиваются, причём в условиях уже не индивидуальной, а плановой экономики, скажем, при неправильном распределении. Даже при относительно небольшом улучшении, известном ныне под именем конъюнктуры, преобладают неблагоприятные последствия. Неожиданный приток крупных сумм денег — предмет мечтаний множества людей — столь же редко приносит счастье. Хорошо известны низменные чувства, охватывающие старателей при виде золотоносных жил, — угар, за которым следуют убийства и насилия, а затем бессмысленная растрата богатства. Человек должен искать пищу и добывать её своими руками; но если её по-настоящему в избытке, человек приходит в смятение.

В сфере науки скудость наших усилий тоже бросается в глаза. Здесь мы уподобляемся не столько слепцам, сколько глухонемым, которых какой-то шутливый господин пригласил на грандиозное оперное представление. На сцене мы видим целый ряд примечательных событий и, в конце концов, улавливаем их связь с движениями, производимыми оркестром. Мы делаем огромное множество проницательных и небесполезных наблюдений. Однако от нас навсегда будет скрыто, что всё описываемое и выстраиваемое нами — стихии, атомы, жизнь, свет — обладает собственным голосом. Да, если бы мы могли слышать этот голос, мы могли бы летать без самолетов, а тела были бы для наших глаз прозрачны без рентгеновских лучей.

И всё же иногда в нас рождаются бурные фантазии такого рода: мы мечтаем, как с помощью машин будем доить вселенную. Даже Шопенгауэр предавался подобным грёзам, надеясь, что их работа предоставит человеку досуг и тем самым больше возможностей для созерцания. На это следует возразить, что внезапный прирост новых сил и методов, подготавливаемый естественной наукой и реализуемый техникой, проносится как ураган, а потом бесследно исчезает. Возникает впечатление, что огромное войско людей, задача которых — обеспечивать нас ботинками и сапогами, за последние сто лет не только не уменьшилось, но стало ещё больше. И без сомнения, работы у них тоже прибавилось по сравнению со старыми корпорациями времен Якоба Бёме или Ганса Сакса, ибо увеличение досуга противоречит смыслу механики. Она не только будет всё крепче привязывать к себе рабочую силу, но и заставит отдельного человека ещё тщательнее экономить пищу.

Отсюда следует, что в каждом просчитанном до мельчайших деталей предприятии, например в больших гостиницах, ощущается нечто вроде голода, не исчезающего даже тогда, когда всего имеется в изобилии. Когда государство вынуждено распределять пищевые продукты, могут возникнуть чувство голода и паника при полных хранилищах. А совершенное насыщение сопровождается ощущением, что на столе разложено больше, чем могло бы быть съедено. Этим объясняется успокоительное воздействие натюрмортов, а также всех тех блюд, которые, как фрукты или десерт, относятся к разряду демонстративных. В кладовой одного норвежского хутора местный крестьянин застал меня за разглядыванием полных бочек с молоком, припасов чёрствого хлеба, ветчины, колбасы и вяленой рыбы и произнёс: «Maat for et aar», то есть: «Еды на целый год». Среди потоков масс, наводняющих наши города, такого о себе не могут сказать даже самые богатые люди. Всех их от нужды отделяет лишь узкая черта, и иногда, когда понимаешь это, тобой овладевает вселенский страх; нечто подобное бывает при виде китайских рек, несущих свои воды меж высоких, возведённых среди полей дамб.

Поэтому справедливы слова Гесиода о том, что на нашу долю приходится скупой урожай, — и это в мире, полном щедрых даров, где единственный день в году, проведённый в трудах, кормит все остальные. Это заветная цель нашей науки, которая стремится превратить дерево в хлеб, а атомы — в силу. В таких и, пожалуй, ещё более смелых попытках нет ничего утопического, напротив, здесь кроется вера в способность человека преодолеть нужду. Но если подобные искусства приносят плоды, то непредвиденные обстоятельства вновь восстанавливают исходное равновесие — например, увеличение количества пищи увеличивает число едоков или прирост новых сил даёт средства для ведения войны. Марс — ненасытный пожиратель богатств этого мира.

Правда, изречение Гесиода, подобно Луне, обращено к нам лишь знакомой стороной. Оно предполагает, что избыток существует и им распоряжаются боги. Жизнь таит в себе два направления: одно ведёт к заботе, другое — к избытку, окружённому жертвенными огнями. Наша наука по своему устройству подчинена заботе и отвращена от праздничной стороны; она неразрывно связана с нуждой, как измеряющий — с мерой, а считающий — с числом. Оттого нужно было бы изобрести науку об избытке, если только она уже не существует с давних пор, ибо эта наука есть не что иное, как теология.

Стало быть, мы находимся в странном положении, о котором, тем не менее, можно говорить лишь с большой осторожностью. Едва ли мы воспринимаем наш мир как айсберг, возвышающийся над поверхностью лишь своей малой частью. Правда, наши формулы становятся всё более лаконичными, кристальными, строгими, и уже недалёк тот день, когда наука в некоторых областях скажет своё последнее слово. И всё же она никогда не обретёт высшей способности — способности постигать избыток. Здесь в дело должна вступить теология, новая теология с описательным характером. Её задача — именовать образы, известные нам с давних пор. И эти именования будут заключать в себе познание, узнавание и светлую радость.

Гослар

Даже в повседневной жизни мы обнаруживаем весьма тонкое чувство символических значений, и зачастую мы описываем удивительные траектории, пытаясь отыскать смысл окружающих нас плотным кольцом вещей в истории древних народов, в далёком прошлом. Проходит немало времени, пока мы понимаем, что глаза — лучшее наше подспорье и что достаточно завернуть за угол, дабы воочию увидеть все эти странные вещи.

Так, мужчина, входящий в определённые магазины, скажем, в овощную лавку, ощущает лёгкий налёт неприличия, лежащий на всём, к чему притрагивается женщина. Такого рода магазины и мелочные лавки нередко попадаются в старых переулках, и продавцами в них, как правило, работают женщины. Входя в подобные лавки, сразу ощущаешь какое-то отчуждение, чувствуешь себя как-то неловко в окружении женщин, занятых своим привычным делом. В таких местах как раз и рождается fama [14]  — женская альтернатива газете и политике. Исчезают малейшие сомнения в том, что все происшествия разбираются здесь гораздо дотошнее, оживленнее и в то же время загадочнее, чем в разговоре политиков. Прежде всего здесь отсутствуют общие фразы: замечания никогда не имеют в виду отвлечённые понятия, а касаются только лиц и деталей. Иногда показывается и муж торговки овощами, нередко имеющий черты гнома и занятый какой-нибудь второсортной работой. Можно видеть, как он таскает в кладовую тяжёлые мешки; а поскольку ему доверена та часть торговли, которую нужно вести за стенами лавки, то он возит товары на маленькой тележке. Сама лавка обычно находится в глубине дома, в подвальном помещении с немногими окнами и маленькими витринами, где предметы разложены так же небрежно, как на алтаре походной церкви. Основной запах — это интенсивный запах земли, исходящий от даров Цереры. Бросается в глаза и то, сколь незначительная роль отведена весам. Гораздо чаще плоды продаются не на вес, а поштучно, пучками, веночками, букетами или отмеряются кружками. Также всюду проглядывает недоверие к десятичной системе, используются старые меры — дюжина, мандель, копа. Меры объема имеют такие названия, что их никогда не запомнишь. Деревянные инструменты преобладают над железными, ножом орудуют редко.

Сколь разительно отличается ото всего этого мясная лавка! Здесь свет падает через большие светлые окна, отражаясь от вычищенного до блеска пола и сверкающих металлических инструментов. Всё светится и сияет, воздух пропитан неким олимпийским весельем с очевидным мужским характером. Женщина играет второстепенную роль; она обслуживает клиентов, принимает деньги и орудует самое большее маленьким ножичком, которым разрезает колбасы. В лавке доминирует фигура хозяина, стоящего у колоды в забрызганном кровью переднике и разделяющего топором большие куски, нарубленные им рано утром на бойне вместе с подмастерьями. С покупателями обращаются почти бесцеремонно: без лишних вопросов продавец округляет вес в большую сторону и подкидывает на чашу тяжёлые кости. Впрочем, здесь всегда можно встретить превосходные весы с десятичной шкалой. Если в таком магазине умирает хозяин, то жена бывает вынуждена его продать или передать дела подмастерью. Покровитель этих мест, Марс, накладывает особый отпечаток на лица, присущий сочному жизнерадостному типу человека. Любопытно, что инструменты мясника чем-то похожи на холодное оружие и тем не менее отличаются от него — топоры имеют широкое лезвие, а ножи — длинную рукоять, у мечей же и боевых топоров всё совершенно иначе. Но прежде всего следует обратить внимание на такой инструмент, как крючок, встречающийся здесь в изобилии.

Вот уж где действительно нечасто видишь женщину, так это в лавках, торгующих скобяными изделиями. Туда заходят главным образом крестьяне и ремесленники, которые, прежде чем купить какой-то предмет, подвергают его тщательной проверке. Там аккуратно разложены сотни разных вещей. Они носят диковинные имена, но продавец находит их так же быстро, как слова в своём словаре. Здесь звучит язык кузнецов — язык, понятий которого с лихвой хватит на целый арсенал технических новинок. Мы удивляемся тем народам, где каста кузнецов имеет собственный язык. И всё же видим, что в этих лавках редко обходится без форменного допроса, устраиваемого продавцом клиенту, пока тот по имени не назовет нужную ему деталь или инструмент, — клиент-де собирается приступить к каким-то действиям, даже не зная, как они называются!

Покупатель выходит из скобяной лавки с таким чувством, будто приобрёл добротную полезную вещь. Напротив, когда выходишь из суконной лавки, тебя посещают сомнения: не было ли обмана? Ткань по своему существу способствует обману, ведь не зря же говорят о паутине лжи, сетях лжи и хитросплетениях мысли. Оттого-то полотно продают с уговорами, и нигде не услышишь столько пустой болтовни, как там, где рядятся из-за материи. Это различие распространяется на огромные пространства, даже по атмосфере города видно, властвует в нём кузнец или ткач. В городах кузнецов случается насилие, но там выше ценят свободу. А города ткачей уже стали нарицательным именем для особых форм эксплуатации, потому что нитями человека можно пленить надёжнее, чем цепями.