Чтение онлайн

Накануне выборов президента Российской академии художеств в ноябре 1997 года в популярном еженедельнике я прочел такие его признания:

— Рядом со мной померк однажды даже Леонардо да Винчи. Помню, была у меня выставка в итальянском городе Турине. В одном зале висели его работы, в другом — мои. На мои работы ходило смотреть гораздо больше народа.

— Художественная интеллигенция меня знает, и мне сказали, что с днем рождения меня будет поздравлять весь Военно-Морской флот, я ведь участвовал в операциях Северного флота.

По-видимому, больше всех ваятелей Советского Союза сделал Лев Ефимович для утверждения на земле идей коммунизма. Ему доверили снять посмертную маску со Сталина. Его монументальный Маркс непоколебимо стоит напротив Большого театра. Никто на глыбу больше не посягает. Большая фигура Ленина возвышается над Калужской площадью. Это последний памятник, установленный вождю в СССР. Сколько их было? Лишь в одном городе страны памятник Ленину работы Кербеля демонтировали. В остальных 76 городах они стоят на прежних местах. И сегодня вылепил бы он череп Ильича, "удивительной красоты", по его словам, Ленина по сей день считает "величайшей фигурой". Это обстоятельство могло в прошлом сыграть решающую роль на предстоявших выборах президента РАХ, несмотря на аналогии с Леонардо да Винчи. Но время Льва Ефимовича, даже при поддержке "всего Военно-Морского флота", ушло вместе с теми, кто покинул Кремль.

Кто еще мог реально претендовать на роль президента Российской академии художеств? В прошлом не раз ими становились главы Союза художников СССР. Роль первого лица в Союзе художников России играл и поныне исполняет Валентин Сидоров, живописец, заслуживший известность и награды пейзажами средней полосы России. Живущие в этой полосе академики с радостью проголосовали бы за своего собрата. Но не все живущие в Москве академики их бы поняли, потому что у них на глазах исчезли странным образом принадлежащие им магазины процветавшего Художественного фонда СССР, салоны, выставочные залы, художественный комбинат в Мытищах. Даже поликлиника художников попала в чужие руки. Где гарантия, что недвижимость Академии при таком управлении не уйдет в том же направлении?

Называлась в кулуарах кандидатура Юрия Орехова, скульптора, автора памятнику Лескову в Орле. Его белого мрамора портрет Брежнева попал на кладбище советской скульптуры, на задворки Центрального дома художника. Но признаны шедеврами Петр Первый, Бах, Гендель, Гете. Незадолго до скоропостижной смерти он рассказывал, что живет по заповеди матери: "Бог подарил тебе день, а ты успей сделать добро ближнему, тому, кто с тобой рядом". Добра успел сделать много. Уговорил дирекцию Русского музея разобрать деревянный ящик, укрывавший долгое время демонтированную с площади статую Александра 111 работы Трубецкого. Пообещал своими руками заколотить ящик, когда изучит это гениальное творение. С тех пор статую могут увидеть в Петербурге все. Мечтал, что его Пушкина установят в Париже на набережной Сены возле Александровского моста. Ему нашли место в Австрии. Юрий Орехов в те дни возглавил большую группу скульпторов, воссоздававших горельефы Храма Христа. Это дело у него хорошо получалось. Но сможет ли Юрий Орехов в 70 лет поднять Академию? Такой твердой уверенности ни у кого не было.

— Положение крайне тяжелое. Церетели предложил помочь по всем проблемам: образованию, творчеству, выставкам, изданию книг, он берется профинансировать и как-то это реализовать. Другого пути сейчас просто нет, — публично заявил исполняющий обязанности главного ученого секретаря президиума академии искусствовед Владимир Сысоев. Судя по этим словам, он видел "другие пути" решения проблемы, не будь столь "крайне тяжелым" положение, которое брался "профинансировать и как-то это реализовать" Церетели. Лидера с идеологической программой в его лице он не видел.

Но другой кандидатуры у президиума, где главный ученый секретарь по положению играл ведущую роль в предвыборной агитации и кулуарных разговорах, — не нашлось при всем желании. Владимир Сысоев занимал должность, которую прежде в академии исполнял здравствовавший тогда его престарелый отец. Сысоев-младший занял руководящее положение в Российской академии художеств, словно по наследству. Имена отца и сына не попали в художественные энциклопедии. Ничего выдающегося Сысоевы не сотворили, числились по разряду искусствоведения. Но их фамилию хорошо знали и помнили участники проработок, которые устраивала партия со времен Сталина. Еще тогда молодой Петр Сысоев выступал с докладами, звучавшими как приговоры для тех, чьи фамилии попадали в озвучиваемые им проскрипционные списки. Их составляли на Старой площади с подачи партийного бюро академии.

Фигура Сысоева-отца маячила в затоптанных коридорах, когда за длинный стол садились члены президиума на очередное заседание. Сколько лет управлял он кораблем, стоя за спиной капитанов? Здравствуют в Москве художники, которые не забыли тот день, когда ученый секретарь академии читал на собрании в Камерном театре постановление ЦК о «формалистах». Многие замечательные мастера, помянутые в том постановлении как формалисты, выпадали автоматически из художественной жизни. Им закрывались дороги везде — на выставки, в музеи, редакции творческих журналов, их изгоняли с кафедр институтов.

Когда звонили из ЦК и сообщали, что фельдсвязью отправили очередное партийное решение, взволнованный Петр Сысоев предупреждал сотрудников аппарата, чтобы они никуда не отлучались и готовы были принять "важнейшие документы". В день смерти секретаря ЦК по идеологии, которого вся Москва называла "серым кардиналом", главный ученый секретарь явился на службу разбитый горем, словно у него умер кто-то из родных. На участливые вопросы работников аппарата, что случилось, ответил:

— Как, вы не знаете? Суслов умер!

Петр Сысоев весной 1997 года здравствовал. Но отошел от дел, передоверив их сыну. Кого они прочили в президенты? Точно знаю — не Церетели.

Лев Ефимович Кербель называл себя публично "первым вице-президентом", но такой должности в штате академии не значилось. Но даже если бы "первый вице-президент" был абсолютно здоров, его бы не избрали главой академии.

Лишь у Церетели был не только реальный план выхода из "затяжного кризиса", о чем он сказал в программном заявлении. Но и возможности осуществить этот план ОРГАНИЗАЦИОННО причем, не только своими средствами. В Москву позвал его президент России. Покойный Пономарев полгода пытался попасть на прием к президенту России, так и не нашедшего для него времени. А перед Церетели открывались двери самых высоких кабинетов. Почти каждый день он виделся с мэром Москвы на стройках, совещаниях, да и после службы их встречи не прекращались, что ни для кого не было секретом.

Выборы состоялись. В протоколе заседания появилось решение: "Поручить исполнение обязанностей президента Российской академии художеств до очередной сессии вице-президенту Зурабу Константиновичу Церетели. С правом первой подписи на финансовых документах". Это произошло в дни, когда над головой Церетели и Петра не рассеялись грозовые тучи и судьба монумента все еще висела на волоске. Его пытались перерезать властные силы и в Кремле, и в "Белом доме", боровшиеся с мэром Москвы.

Очередная сессия академии намечалась в Москве по случаю 240-летия со дня основания, через четыре месяца. Но было не ясно, доживет ли она вообще до этого юбилея. Российской академии художеств грозила реальная опасность развала по примеру Союза художников СССР. В правительстве этому акту вряд ли бы воспрепятствовали. Все могло случиться по правилам игры победившей демократии. Большинство академиков принимает решение — значит, так тому и быть! Не получая финансовой поддержки из Москвы, академики Петербурга начали поговаривать о том, чтобы провозгласить столь модный тогда суверенитет, стать снова Санкт-Петербургской академией художеств, как это было при императорах. А Москва, мол, пусть создаст свою академию. Примеры такие наличествовали в разных странах. Так, королевские академии художеств существовали и в Мадриде, и в Барселоне.