Сердце Рароха
Шрифт:
— У доброго мужика
Родись рожь хороша:
Колоском густа,
Соломкой пуста!
Да, Ладка умела сказками привлекать сердца, у Миряны, дочки Юрия, среднего отцова брата, стан и лик были таковы, что все мужики женатые и юнцы безусые шеи сворачивали, как шла она по своим делам. Да и у других девок деревенских, кого ни выбери, была какая-то милая особинка, отчего и прочили их в жены добронравным уважаемым людям.
А вот ей, Весняне Осьминичне, кругом не повезло. Характер твердый, прямой, чуть что не по ней — вскипает, как речка по весеннему половодью, бурлит, брызжет в людей резкими словами. Да что там характер… Лицо… Ну, лицо обычное, румяное, глаза синие, щеки с выдающимися скулами, нос с курносинкой, ямка на подбородке, в папкин род. Высокая, крепкая, да грудь толком не отросла, бедер крутых нет — фигура почти как у парней-сверстников, разве что плечи поуже и борода не растет. «Доска ты занозистая, — как-то бросила ей свысока Мирка, и все девки, собравшиеся на вечерку с прялкой, засмеялись. — Мужу тебя, небось, и пощупать будет зазорно. Ну, да работать умеешь, и то хлеб». Ох, как тогда вытерпела, сжав под передником кулаки, Весняна, хотя страсть как хотелось вскочить и врезать по белому личику по-серьезному! Нельзя, так вовсе ее в безумные запишут, по всей деревне ославят, и отца с братишкой заодно, так и житья не станет от насмешек никому…
Стерпела, два месяца потом бегала украдкой к старой Ставе-знахарке, брала у нее зелье для красоты. Когда Ставе надоело возиться с зельем самой, состав передала Весняне: взять по одной части лепестков дикой розы, цветов лаванды, розмарина, шалфея, чабреца, мать-и-мачехи, две части мяты, отмерить стакан смеси в миску, туда ж влить стакан яблочного уксуса, смешать, перелить в кувшин с плотной крышкой, и на две седмицы в темное прохладное место. После процедить и снова в кувшин, на холодочек, чтобы не испортилось зелье чудное.
После бани и каждое утро, при умывании, Весняна этим зельем омывала лицо и грудь, а еще прыскала им волосы на голове и стыдное место меж ног. Да особо толку не было и нет — ну чище стала, пахнуть стала лучше, это правда, а чтобы в зеркале где красоты прибавилось… Была бы Весняна нюней, плакать бы стала над зряшностью своих стараний, но вот как раз слез ее с младенчества не видел никто — порой даже Осьминя удивлялся, как же девка да не ревет, даже палец поранив или ногу занозив.
А Весняне и самой невдомек было, почему так, просто когда у других девок на глазах дождинки — у нее из глаз огнем полыхает, и упорства для борьбы с препятствием прибавляется. Ох, не девичья стать, не девичий нрав, трудно ей будет мужа найти подходящего… Так все бабы Осьмине и заявили на очередных невестиных смотринах в том году, и ни одна даже не подумала своему сыну Веснянино имечко шепнуть на ухо.
Уже три раза проходили смотрины с тех пор, как Весняна уронила женскую кровь. Сейчас вот настанет снова вересень, стукнет ей шестнадцать годков и… Вряд ли что поменяется.
Видно, сидеть ей вековухой и чужих детей нянчить, да хоть братниных, как в возраст войдет и жену в дом приведет. И от такой мысли кровь в девушке вскипала так, что ни кусок в рот не положить, ни сном мирным опочить.
Вот кабы ей в ближний город Гон, к наместнику-воеводе Златану или кому другому из бояр, хоть в чернавки-служанки. Там, говорят, красота — не то что дома-терема, а и конюшни и птичники сияют, камнем отделаны, золотом да серебром изукрашены, и бабы там даже в служанках ходят чистенькие, гладенькие, всегда одежда справная, обед сытный и постель мягкая им найдется. А некоторые деревенские девки, кому богиня удачи выпряла ладную нить, замуж выскакивают за княжьих воинов и живут белоручками, сами на служанок покрикивают и с медных блюд редкие яства вкушают. А, наверное, у славного князя Беломира Слепца в стольном граде Межеполье еще лучше…
Ладно, толку ли простой девке из окраинной деревни горевать о несбыточном. Одна тоска от мечтаний нападает, хочется вон как тот ястреб — в небеса и прочь от земли нерадостной, в чужие края.
Она снова поправила коромысло и пошла, тяжело ступая, склонив голову и никуда уже не торопясь.
Вскоре добралась до нужного места, подняла глаза и… Застыла на месте.
Чужак заехал на луг — и не один, со товарищи. А отец и дядьки, бросив косы, неловко топтались чуть не под самыми копытами приезжих.
По спине Весняны пробежала морозная струйка страха. Никогда чужаки тут не бывали к добру, всегда — лишь к худу.
Ой, лихо!
Мужчина на черном жеребце даже спешиться не удосужился, как требует древний обычай при встрече с косарями. И он, и конь не шевелились — словно обоих высекли из одного куска камня на изумление и страх простым людям. Богато расшитые серебром полы светло-синей легкой свиты, белоснежная рубаха с прошвами и тонкими лентами, синие облегающие порты, заправленные в серые сапоги из тончайшей кожи, узда — в драгоценных зеленых камнях-смарагдах, за каждый из которых можно купить малую деревню со всеми жителями… Темные длинные кудри прикрывала охотничья шапочка с пером фазана. Лик холеный, породистый. Взгляд — острый, с затаенной лукавой искрой. Так смотрят только те, кто с колыбели вкусил власти и богатства, а позже повидал немало как при дворе, так и в миру. За ним, отстав на несколько шагов, ждали четверо охранников — все как на подбор, молодые, крепкие, хорошо одетые и вооруженные, на сытых лошадках восточной породы «хаганак». Обычно такие за словом в карман не лезут, но эти молчали. Только смотрели прямо перед собой, и веяло от них одновременно нетерпением и скукой.
— Здравы будьте во век века. Кто вы, господин? — самым смелым и самым догадливым оказался Юрий. Поправив берестяную ленту-наголовень и смахнув пот с лица, он поклонился до земли трижды, как сделал бы перед самим светлым князем. Следом закланялись и его братья.
Всадник-боярин не удостоил смерда ответом сразу. Его внимание привлекла вынырнувшая из ржи девчонка с коромыслом. Запыхавшаяся, в пыли и поту простушка, рот разинувшая при виде эдакого гостя. По его тонким губам скользнула усмешка, темные крученые усы приподнялись.
— И тебе здоровья во век века. Меня зовут Мормагон Вестник, прибыл с новым указом княжеским из столичного града Межеполья. Это ведь деревня Мшанка, так? Кто у вас старейшина? — голос был бархатный, но твердый. Слыша его впервые, хотелось скорее в чем-то повиниться, даже если ничего и не совершил стыдного.
— Будим наш старейшина, господин, — Юрий снова угодливо склонился перед Мормагоном. — Али проводить вас до его избы? Только скажите словечко, я мигом…
— Не ты. — Мормагон еще раз окинул взглядом группу косарей и сосредоточился на новоприбывшей помощнице. — Девка, брось снедь и питье в сторонку и подойди ближе.
Та подчинилась приказу, подошла, хоть и медленно, и уперлась в него синими, как осеннее озеро, глазищами. Беззастенчиво ее изучая, Мормагон оценил и рост, и осанку, и длинные, мускулистые ноги, проглядывавшие из-под сарафана, и крепкие руки с красивыми пальцами, и особенно — бьющую от всего ее облика ярую первобытную силу. Хороша, такие сокровища редко попадаются у южной границы княжества… Обычно живут здесь белокурые скучные клуши, которых хватает разве что на разок, и то — лежат в сене и почти не шевелятся, как приучили строгие бабки-воспиталки. А эту, по всему видать, и уговаривать не придется, и деньги предлагать…
Он ощутил сладкий ток в жилах и напряжение мужского естества и снова усмехнулся. Девка это приметила, зримо напряглась, но глаз не опустила и не попятилась. Добрый знак.
— Ближе, не съем. В седло возьму, не тащиться же за тобой следом, — уже нетерпеливо скомандовал он. И склонился вбок, протягивая руку. — Хватайся!
Она приблизилась и через мгновение уже сидела за его спиной. Невольно прижалась плотнее и обвила руками, когда жеребец фыркнул и двинулся по приказу хозяина.
Грудь у нее, как он сразу почуял, была маленькой и крепкой, как два наливных яблочка. Почему-то это будоражило еще сильнее. Но задание было важнее всего, и Мормагон усмирил плоть, привычно переведя думы к чему-то плохому, засевшему в памяти занозой. Вот война, например: те битвы, что оставили на его теле следы, всегда заставляют думать не о женских стонах, а о страшной смерти побратимов и военачальников.
Если не сделать так, как повелел жрец, тьма возьмет верх, княжеская чета распадется, и все воины растущего княжества Стоезерского, как стая саранчи, накинутся и на эти земли, и на прочие, и пожрут их дотла.
Нужно немедленно добраться до этого Будима, созвать сход и огласить княжеский указ. Времени нет.
Он припустил коня вскачь, уточняя на ходу дорогу. И когда девка сказала ему свое имя, сразу его забыл.
Глава 2
Будим выполнил приказ Вестника тут же — оба его сына-близнеца кинулись в разные стороны, чтобы позвать ушедших в лес и поля мужиков, сам же старейшина двинулся к центру деревни, где на площади располагался старый колодец, а над ним, под отдельной крепкой крышей, висел колокол. Звонили в него только по большим праздникам, а также в случае суда над кем-либо или пожара. А еще — когда появлялся важный гость, как нынче.