Чтение онлайн

— А ведь ты, — внезапно понял Марсель, — уже знаешь, с кого начнешь.

— Начинать незачем. Лисенок втягивает в войну Бакрию, Хаммаил — Гайифу. Это нам подходит. Чужие войны удобней своих, кроме того, в них рождается истина...

Что-то кольнуло палец. Валме с удивлением посмотрел на помятую розу в своих руках и по чьему-то обычаю заткнул ее за портупею. Есть же в мире место, где цветы затыкают за портупеи, а нет, так будет! Явиться на бал в нарочито походном платье и со слегка измятым роскошным цветком — в этом что-то есть... На бал?! Проклятье!

— Нас ждут дамы! — взвыл виконт. — И то, что одна в интересном положении, а другая в возрасте, никоим образом не извиняет нашего опоздания. Придется во искупление спеть. Ты будешь или я?

— Я, — удивил Рокэ, — но вряд ли сегодня. Сегодня нам придется слушать песни Лисенка.

— Политика требует жертв, а величества — внимания?

— И чем новей величие, тем больше внимания. — Алва безжалостно отправил винно-красную розу в пропасть. — Фоме или алатскому Альберту важен мешок с овсом, а Бакне Первому с герцогом Джильди подавай бубенчики на сбрую, иначе упрутся, а ехать надо. Кстати сказать, галопом.

2

Улыбчивый капитан с небрежно заткнутой за ремень розой был истинной чумой, а ведь на первый взгляд казался забавным. Матильда без задней мысли спросила про примеченного ею весельчака у Торрихо. Адъютант рассказал не слишком много, но принцессе хватило. Милый балагур слыл храбрецом и пройдохой. Это он под видом урготского посла заявился в Олларию за Алвой. Тоже, надо полагать, с улыбочкой! Альдо попался — те, кто держит других за дураков, всегда попадаются, — но глядеть на обманщика без злости Матильда не могла. Варастийцы врагами не были, этот самый Валме был, как и его распрекрасный Ворон.

Принцесса не слышала, что кэналлиец говорил Альдо, но внука после поездок в Багерлее трясло от бешенства. И плевать, что балбес воображал себя победителем, это все равно было избиеньем пусть и скверного, но мальчишки, на час ставшего королем и навсегда сломавшего шею...

— Ваше высочество сегодня молчаливы. — Валме улыбался так простодушно, будто всю жизнь только и делал, что лютики собирал. Альдо не мог не вляпаться.

— В моем возрасте, молодой человек, предпочитают слушать.

— Не думаю, что здесь прозвучит нечто умное. В первый день еще можно надеяться, но в последний?

Первый вечер в Барсовых Вратах она просидела между Вороном и Баатой и дипломатично слопала чуть ли не быка. Молча — не считать же беседой кагетские замечания о величайшем счастье. Алва хотя бы не заводил дурных разговоров, это Валме трещал за восьмерых и тогда, и теперь.

— С чего вы взяли, что я надеюсь?

— Потому что здесь красиво... Дворец, между нами говоря, пестроват и тесноват, зато сады восхитительны, особенно Верхний. А среди восхитительного, как правило, надеются.

— Вы всегда столько говорите?

— Во сне я крайне молчалив. Спросите генерала Коннера, он подтвердит.

— Точно, сударыня, — расплылся знакомый по Тронко адуан. — Когда спит, даже не храпит, зато в бою поет, жаб... Прямо соловей!

— Не верьте, ваше высочество. — Еще пара улыбочек, и Валме получит. Блюдом, кубком, обглоданной костью! — Упомянутый казус имел место в Бордоне, а там я был не в голосе и не в лютне, то есть без лютни. Генерал судит со слов молодого Шеманталя, а тот, как и многие таланты, склонен к преувеличению.

— Ну так спой сейчас. — Коннеру было весело, веселились или делали вид все. Даже беременная Этери.

— Сегодня я не пою, — развел руками Марсель, — то есть сегодня пою не я. Если ее высочество желает услышать...

— Твою кавалерию, мое высочество проживет без песен!

— Прожить не значит жить, — негромко сказал подошедший Дьегаррон. — Виконт, вас ищет его преосвященство. Коннер, тебя тоже.

На самом деле ищет, или Дьегаррон что-то заметил? Этот может.

— Ваше высочество, прошу нас извинить. Спасенье души, знаете ли...

На то, чтобы кивнуть, Матильды хватило. Валме был в своем праве, выручая Алву. Пес тоже в своем праве, когда рвет глотку волчонку, но что делать, если ты волчица?

— Вы что-то сказали, маркиз?

— Ничего важного, я говорил о песнях. О наших песнях. В Тронко мне казалось, вам нравится гитара.

— И что? — Музыка — это почти погода. Когда нечего сказать, говорят о ней. И еще о здоровье, только Дьегаррон для этого слишком болен, а она еще не слишком стара.

— Простите. Значит, я ошибался.

— Нет, отчего же... — А зальчик в самом деле тесный, хотя зачем больше? Скоро гости уберутся, и намалеванные удоды останутся порхать меж похожими на капусту розами. Никому не нужные в никому не нужном дворце. Когда все кончится, ее тоже пихнут в ненужный дворец... порхать или подыхать.

— Становится душно. Может быть, передвинуть ваше кресло поближе к окну?

— Передвиньте.

Говорить с Валме Матильда не могла от злости, с Дьегарроном тоже, только злилась она на себя. Страшно. Безнадежно. Будто в худющего кэналлийца влезли сразу Ферек, шад, Адриан, Лаци и прорва других не сделавших, не сказавших, сказавших не то и не тогда, а то и послушавшихся. Ее послушавшихся. Дуру, теперь уже старую, а когда-то молоденькую и брыкливую. Дьегаррон, тот просто хорошо воспитан и жалостлив, как мимоза, но остальные... Ну и что, что тебя гонят, а ты не уходи! Лаци, дрянь эдакая, убрался по первому слову. Ферек ринулся истреблять медведей, Адриан обвенчал паршивку с Анэсти, шад прислал пистолеты, а ей кто остался? Не сумевший удрать нытик? Внук, который не слушался никого и ничего, уж не потому ли, что она всю жизнь хотела быть не всадником, а кобылой? Вот и осталась со слепой подковой.

— Я могу сделать для вас что-то еще?

— Нет!

— Очень жаль.

3

Они почти не успели выпить — зал торопливо пересек очень встревоженный пожилой кагет, которого Марсель уже видел в казарской свите. Говоривший с сестрицей Баата подданного «не замечал» до последнего, потом обернулся и переменился в лице. Разговора, само собой, слышно не было, но Лисенок торопливо покинул Этери и, необычно широко шагая, устремился к болтавшему с бакранами Алве. Бонифаций поспешно наполнил кубок.

— Поторопимся же, дети мои, — изрек он, — ибо чую я совет скорый, долгий и непотребный. Не всякая ложь есть зло, но та, что отрывает нас от друзей наших и от чаш наших...

— ...исполнена скверны, — подхватил Марсель. — А Баата — душка. Альдо на его месте запустил бы кого-нибудь окровавленного и с вражеской головой в мешке прямо к десерту, а тут все-таки дамы!

— Бошки кагеты режут, это да, — подтвердил Коннер. — А потом присаливают, чтоб не стухли. У холтийцев набрались... Адгемар, покойник, седуновых голов Монсеньору приволок, мороки потом было! По бакранскому обычаю, что на ихнюю гору попало, теперь Бакры, а Бакра убоиной брезгует, козел, куда денешься? Пришлось все хозяйство вместе с казаром покойным, как его Монсеньор хлопнул, под закат сжигать, так от соли этой такой дым едучий повалил, чуть не задохлись.