Чтение онлайн

– ї Не знаю... Месмеханум сказала:

– Знаешь, о чем говорит мне моя звезда? Мамедага молчал.

– Моя звезда говорит мне: Месмеханум, ты никогда не умрешь! Месмеханум, ты всегда будешь жить! Месмеханум, черная земля тебя не увидит!..

Месмеханум захотелось, махая руками, громко закричать в эту странную летнюю ночь прямо своей звезде: "Э-ге-ге-гей!", но она сдержалась, потому что и без того уже вывернула всю свою душу.

Мамедага спросил:

– А больше тебе ни о чем не говорит звезда? Месмеханум отвела глаза от своей далекой звезды и, услышавїї вїї голосеїї Мамедагиїї смех,її самаїї рассмеялась: '- А больше ни о чем не говорит!

– Разве не говорит она тебе, Месмеханум, что, в сущности, ты не Месмеханум, а Месмебебе?..

– А-а-а... Это я-то ребенок?
– Месмеханум ответила ему усмехаясь, но ей все же понравились его слова. В устах Мамедаги "Месмебебе" проавучало как-то очень ласково, по-родному, и теплота этого слова разлилась по сердцу Месмеханум. Но тут же ей вспомнилось, как три-четыре месяца назад она поругалась с милиционером Сафа-ром.

Милиционер Сафар в очередной раз задержал пьяного Мирзоппу и повел его в отделение милиции. Узнав об этом, Месмеханум, как всегда, чуть не выцарапала милиционеру Сафару глаза. Милиционер Сафар, вытирая мокрым платком лицо, сказал:

– Дочка, ты еще ребенок, просто ребенок! Жалко мне тебя!..

Тогда эти слова сильно задели Месмеханум, ей показалось, что милиционер Сафар своими маленькими глазками, в сущности, многое видит и читает в чужой душе. У нее даже опустились руки, и она подумала: почему из-за безобразных поступков Мирзоппы она прибегает в милицию и проявляет такое неуважение к пожилому мужчине? Ведь каков бы он ни был, этот мужчина, он в десять раз лучше Мирзоппы! Месмеханум хорошо понимала и хорошо знала, что о своем муже нельзя такие слова говорить и даже думать такое. Говорить-то, конечно, Месмеханум никому ничего и не говорила, а мысли эти с тех пор то и дело приходили к ней. Правда, и после, каждый раз, когда Мирзоп-па, напившись, устраивал дебош и попадал в отделение милиции, Месмеханум отправлялась за ним и поднимала там скандал: мол, выпустите моего мужа,- ведь Мирзоппа был ее мужем, и она должна была вести себя так, но все это она проделывала уже механически, а душа ее была далеко...

Месмеханум захотелось забыть обо всем этом. Сейчас она не хотела думать ни о чем плохом на свете, и она шепотом сообщила Мамедаге нечто очень важное:

– Знаешь, моя звезда шутить не любит!

– ї Правда?
– ответилїї ейїї тожеїї шепотомїї Мамедага.

– Да,- совсем уж тихо прошепталаї Месмеханум.- Давай и тебе выберем звезду? Мамедага шепнул:

– ї Давай выберем...

Месмеханум прошептала:

– ї Выбирай какую хочешь...

– Вон ту...- Протянув руку, Мамедага пальцем показал на еще одну еле различимую звездочку рядом со звездой Месмеханум.

– ї Пусть навсегда будет твоей...

– Хорошо...

И опять на Месмеханум навалилось предчувствие, что игра со звездами на безлюдном морском берегу Загульбы ничем хорошим для нее не кончится; конечно, ничего плохого и не произойдет, но горечь останется от этой игры и никогда не уйдет из сердца Месмеханум. А Месмеханум хорошо знала свое сердце: фургон, чье алюминиевое покрытие серебрится в лунном свете, уедет с морского берега Загульбы, и тогда звезда голубоглазого парня рядом со звездой Месмеханум превратит в ничто ее волшебный сказочный мир.

– ї Нет,її этуїї нельзя!
– громкоїї сказалаїї Месмеханум.

– А какую можно?
– Мамедага понял, что в душу Месмеханум вошла какая-то тревога.- Столько звезд, какую же мне выбрать?

– ї Какую хочешь, только мне не показывай.

– ї Почему?

Месмеханум не хотела объяснять. Она хотела бы скрыть и от себя самой-то, что казалось ей неизбежным: пройдут дни, месяцы, кто знает, годы, и ветер, дождь, снег унесут и след серебристого фургона из этих мест, и тогда, подняв голову, она увидит звезду некогда случайно встретившегося ей голубоглазого парня; ему придется каждую ночь видеть эту звезду, и ей будет тяжело, ей и этой звезде, потому что голубоглазый парень быстро забудет звезду, которую он выбрал себе в одну из ночей в небе Загульбы, и горечь человеческого одиночества забытой звезды почувствует тогда Месмеханум...

– ї Свою звезду никому нельзя показывать.

– А ты почему показала?

Месмеханум снова посмотрела на свою звезду и растерянно повела круглыми плечами, туго обтянутыми желтой трикотажной кофточкой.

Снова подул норд. Он понемногу крепчал: если дальше так пойдет, ветер за ночь похозяйничает в этих местах. Мамедага знал, что апшеронские ветры непостоянны - в течение часа взовьется такой ураган, только берегись. Ему вообще нравился ветер, а многие терпеть не могут апшеронских ветров, особенно те, кто приехал из других районов; они никак привыкнуть 'не могут к этим ветрам. А он много колесил по дорогам Апшерона, разрывая ветер своей тяжелой машиной, но в эту удивительную летнюю ночь на этом морском берегу Загульбы не надо бы ветру дуть так сильно, чтобы песок забивался в нос и уши; в эту ночь ветру надо бы дуть так, чтобы эти скалы, превратившись в легкие лодки, хотели уплыть в море.

Мамедага сказал:

– ї Норд крепчает, кажется...

А Месмеханум посмотрела на него и сказала:

– Хочешь, остановлю ветер? Мамедага пошутил:

– її Тыї КОЛДУНЬЯ?

– Да, я ужасная колдунья...- И Месмеханум оглянулась по сторонам.

– ї Что ты ищешь?

– Надо с деревом поговорить. Сказать дереву, чтобы оно остановило ветер.

Мамедага посмеялся над мудрой Месмебебе, но продолжил игру:

– А какое дерево тебе нужно?

– Любое.

Кто-кто, а Мамедага знал, что на песчаном морском берегу Апшерона найти растущее дерево - трудная задача; остов сгнившей лодки можно найти, водочные, пивные бутылки, засыпанные песком с довоенного времени, вымазанное мазутом весло, выброшенных на берег рыб, даже тюленя можно найти, но найти зеленое дерево, чтобы остановить ветер,- почти безнадежное дело.

– Вот на том холме растут маслины, пойдем туда...- И она, не дожидаясь ответа Мамедаги, сняла с ног сандалии и по еще не остывшему после полуденной жары песку быстрыми шагами пошла к темнеющему вдалеке холму.

Мамедага, в туфлях, полных песка, шел за колдуньей и чувствовал, что за этой быстро идущей босой девушкой с сандалиями в руках он шел бы вот так хоть на край света.

Месмеханум, обернувшись к нему, сказала, смеясь над горожанином:

– Сразу видно, что ты человек с асфальта. Снимай туфли, иди быстрее.

Сняв туфли и носки, Мамедага взял их в руки и подбежал к ожидавшей его в лунном свете колдунье.

– Ты не веришь, что я остановлю ветер?

– ї Верю!

– ї Крепко веришь? Сейчас увидишь!

Мамедага шел за ней по остывающему песку, плотному под ступней, но сыпавшемуся сквозь пальцы ног, и ему казалось, что он не по земле идет, а в какой-то черной пустоте, проникнутой смирением и печалью; это смирение и эта печаль возникали и были только по ночам, а поутру они пропадали; днем начинались заботы и движение, днем ночной человек менялся и становился другим, но ведь то днем,- почему же сейчас в сердце Мамедаги проникло уже некоторое утреннее беспокойство?

Апшеронский ветер надул на морском берегу большой холм из песка, и, как только они дошли до этого песчаного холма, Месмеханум начала взбираться; оглядываясь, девушка насмешливо говорила:

– ї Осторожнее, а то вдруг упадешь... Мамедага, при каждом шаге проваливаясь в песок чуть ли не по колено, отвечал ей в тон:

– ї Не бойся! Я иду за тобой!

Песок на холме был очень теплый, и это согревало ноги Мамедаги.

Месмеханум сверху кричала:

– ї Какой чудный горячий песок!