Чтение онлайн

– Они таинственные и прекрасные, – произнесла Лиз.

– Как ты, – улыбнулась я.

Я-то думала, что пошутила, но сестра кивнула. Она чувствовала, что сама что-то вроде эму, сказала она. Наверное, от того, что ей с самого раннего детства снится, что она летает. В душе она и есть эму. Лиз была уверена, что эму тоже снятся полеты. Это еще одно их свойство. И она, и эму хотели летать – у них просто нет нужных для этого крыльев.

Утром в понедельник я пошла в школу. Суд закончился два дня назад, но мы еще не знали, что нас ждет впереди. Мама настаивала на том, чтобы уехать из Байлера. Она говорила о путешествии и о поездке в Кэтскилл. Еще хотела поехать на остров Чайнакотеге, чтобы посмотреть на диких пони. Лиз по-прежнему отказывалась ходить в школу. Если она не следила за эму, то сидела в нашей комнате и, как одержимая, сочиняла стихи про эму.

Вот одно стихотворение:

Еще одно:

А вот еще:

В среду днем Тэйтер с приятелями приехал в пикапе с прицепленным к нему пустым трейлером. Тэйтер был невысоким парнем с покатыми плечами, с волосами цвета песка и со сжатыми губами. Он едва поблагодарил нас за то, что мы держали эму, и тут же начал жаловаться на этих глупых птиц. Мол, от них одни неприятности, они худшее, с чем он вообще имел дело. Какой-то парень в Калперер-Каунти продал ему птиц, уверяя, что у мяса и яиц эму большое будущее, но эта пара не размножалась и не несла яиц. Однажды он из одного эму сделал барбекю, но мясо оказалось вонючим. В общем, единственное, что эти проклятые птицы делают, – бродят, пугая коров и оставляя большие лепешки. Никуда не годятся, одни заботы.

Тэйтер подал трейлер к воротам на пастбище. Мы двинулись на поле, но мама отошла назад, жалуясь, что она не в тех туфлях. Кроме того, она не доверяла этим эму – они могли бы внезапно на нас напасть.

Лиз принесла с собой немного хлеба и пыталась завлечь эму в трейлер, но когда они приблизились к наклонной доске, то стали вглядываться в темноту, испугались и попятились. Мы провели больше часа, крича и размахивая руками, пытаясь прогнать эму к трейлеру. Ничего не получалось. Как только мы подходили ближе, эму кричали, хлопали своими маленькими крыльями и увертывались от нас. Наконец Тэйтеру удалось ухватиться рукой за шею Юджина, но птица лягнула его когтистой ногой, и он отскочил назад.

– Проклятые птицы! – воскликнул Тэйтер. – Такие глупые. Я их застрелю.

– Они не глупые, – возразила Лиз. – Почему они должны делать то, что вы хотите?

– Ну, я ненавижу этих уродов.

– Неужели? А я их люблю.

Тэйтер остановился и уставился на нее.

– Вы любите эму? – спросил он. – Тогда забирайте их.

– Правда? – Лиз опустилась на колени и раскинула руки. – Спасибо. Большое спасибо.

Тэйтер смотрел на нее, как на сумасшедшую.

– Минутку, – произнес дядя Тинсли. – Мы не можем просто так их взять. Кто будет смотреть за ними?

– Я, – ответила моя сестра.

– Я помогу, – сказала я.

– Мы сейчас говорим о деле, которое затянется надолго, – заметил дядя Тинсли.

– Верно, – кивнула мама. – Но мы не останемся в Байлере. Мы уезжаем. В Кэтскилл. Или куда-нибудь еще.

– Мы не можем покинуть эму, – проговорила Лиз.

Судя по выражению маминого лица, это ее озадачило.

– Ты хочешь остаться в Байлере, потому что влюбилась в пару больших, отвратительных птиц, которые случайно забрели на нашу дорогу?

– Я им нужна. Никто не будет ухаживать за ними.

– Мы не имеем отношения к этому месту!

– А эму тоже не имеют отношения к этому месту, но они – здесь.

– Ладно, возьмем этих проклятых птиц, – сказал дядя Тинсли и посмотрел на Лиз. – Но при условии, что ты вернешься в школу.

– Хорошо! – воскликнула Лиз. – Я вернусь в школу.

– Мама, а как же ты? – спросила я. – Что ты собираешься делать?

– Я не могу здесь жить, – ответила она. – Не могу.

На следующий день Лиз собиралась в школу, а мама стала упаковывать вещи, чтобы вернуться в Нью-Йорк. Похоже, все это к лучшему, сказала она. В Нью-Йорке она найдет издателя, чтобы издать стихи Лиз об эму. Мама также собиралась снять приличную квартиру в Верхнем Уэст-Сайде, где мы могли бы жить, а потом она устроит нас в школу для одаренных детей.

На следующее утро мы встали рано. Перед самым рассветом прошла гроза, и в свежем, влажном воздухе чувствовался запах электричества. Мама положила чемодан в багажник машины и всех нас обняла. Она была в своем красном бархатном жакете.

– Племя Троих, – произнесла она, – скоро снова будем вместе.

Мы смотрели, как ее «Дарт» скрылся за поворотом дороги.

– Уехала, – сказала Лиз.

Когда Лиз вернулась в школу, после суда миновала неделя, и мы надеялись, что ребята перестанут дразнить ее. Вышло не совсем так, но Лиз нашла способ справляться с этим. Она проплывала по коридорам, находясь в своем собственном мире, словно больше никого не существовало, а после школы играла на гитаре и до позднего вечера сочиняла стихи про эму. Еще она рисовала иллюстрации – эму читают газеты, эму сморкаются, эму играют на саксофоне.

Несмотря на мамины разговоры о том, чтобы найти издателя, Лиз приходила в ужас от того, чтобы показать стихи кому-нибудь кроме домашних. Если кто-то стал бы критиковать ее поэзию, она погибла бы – так что я взяла принадлежащую мне копию стихов и отдала мисс Джарвис. Та разыскала Лиз и сказала, что у нее настоящий талант. Сестра начала проводить время ленча в классе мисс Джарвис. Несколько других учеников тоже бывали там – Сисил Бэйли, которая постоянно говорила об Элизабет Тэйлор и которую иногда называли чудаковатой; Кеннет Дэниелс, он носил пелерину и тоже писал стихи; альбинос Клэр Оуэнс, уверявшая, будто она видит ауру вокруг людей, и Келвин Суилли, мальчик с такой большой головой, что, когда его класс изучал Солнечную систему, какой-то умник прозвал его Юпитероголовый. Никто в классе мисс Джарвис ни над кем не смеялся, а она всех подбадривала и ценила за их индивидуальность. Лиз чувствовала себя изгоем, не сознавая, что в школе есть и другие аутсайдеры. Это открытие стало для нее настоящим откровением.

Я была так занята с Лиз и эму, что после суда почти не виделась с Уайеттами. Но однажды в апреле, после того как мне исполнилось тринадцать лет, мы с сестрой пришли домой и увидели, что в портике сидят дядя Тинсли и тетя Эл.

– На фабрике большие события, – сказал дядя Тинсли.

– Вашего мистера Мэддокса уволили, – сообщила тетя Эл.

– Что? – воскликнула Лиз. Я ущипнула ее за плечо.

– Эл была свидетелем, – добавил дядя Тинсли. – Она прошла всю эту длинную дорогу, чтобы рассказать вам, что произошло.

– Это была славная прогулка, – улыбнулась тетя Эл. От оправдательного вердикта Мэддокс повредился в уме, объясняла она. Уэйн Клеммонс покинул округ на следующий день после того, как дал показания. Люди говорили, что Мэддокс каким-то образом подействовал на него – подкупил или запугал. Некоторые даже считали, что Мэддокс напал на Лиз в такси, зная, что сможет заставить Уэйна свидетельствовать в его пользу.

В общем, когда суд закончился, Мэддокс решил, что может делать все, чего бы ему ни захотелось, и на фабрике, и в городе. Он и до суда был наглым мерзавцем, но после того, как его оправдали, перестал себя контролировать, ругал мужчин, хватал женщин за грудь и попки. Он поймал одну девушку, которая ела сандвич у своего ткацкого станка в рабочее время, и размазал этот сандвич по ее лицу. Вот тогда все и началось. Рабочие просто больше не могли терпеть выходки Мэддокса и были готовы на все, лишь бы доставить ему неприятности. Ниточка натянулась. Стали ломаться станки и веретена, и их ремонт затягивался. Выключался свет. Испортились туалеты, и нечистоты поднимались вверх.