Чтение онлайн

– Согласен.

– Если бежать думаешь - валяй завтра утром. Харчей на дорогу дам.

– Не сбегу, Михалыч, сдохнуть легче.

Ущерб от пожара был отнесен за счет Кошурникова. Сберкнижки у него сроду не водилось, и он долго не мог внести эти три тысячи рублей, которые спустя несколько лет стали официально именоваться "растратой". Не раз просил:

– Спишите. Верну в сто раз больше.

– Из каких доходов?
– смеялись бухгалтера.

– Верну!
– Михалыч остервенело хлопал дверью.

Наконец его вызвали с трассы в Новосибирск, как было сказано в радиограмме, "по поводу знакомой вам растраты". Пришла в квартиру комиссия. Жена беззвучно плакала.

– Надя, не смей!
– сказал Александр и обратился к вошедшим: - Дайте неделю отпуска. Рассчитаюсь.

Он исчез из города, а через неделю пришел с пачкой денег, улыбающийся, счастливый.

– Вот. Три.

– Где взял?

– Украл. Но еще двести девяносто семь тысяч за мной, как обещал.

Жене он, посмеиваясь, рассказал, что только что с Алтая, где вместе со старыми друзьями продал лесничеству отцовское наследство - дом на берегу Катуни.

– Смеху было! Дают больше, уговаривают: дом-то, мол, крестовый, крепкий, сто лет еще простоит. А я им толкую, что мне надо ровно три тысячи. Умора!

И он заразительно захохотал, расстегивая на могучей груди неизменную косоворотку.

Михалыч мало считался с условностями, часто ошибался, но никогда не лгал. Моралисты разных сортов пробовали исправить этот стихийный характер, бесцеремонно вмешивались в личную жизнь Михалыча. Однако с того все это сходило как с гуся вода. Он оставался таким же заводилой, весельчаком и балагуром, пока речь шла не о работе. Но если ему надо было драться за свой вариант, доказывать его выгодность, то он буквально заболевал. В случае неудачи бешено крутил головой, зажмурив глаза, кричал:

– Бюрократы! Чертов круг!

Перед войной его настойчиво звали работать в аппарат проектного института, предлагали должность начальника отдела, соблазняли квартирой, окладом, премиальными. Он решительно отказывался. А когда "молнии" на трассу стали чересчур назойливыми, он отправил в Новосибирск телеграмму: "Повторяю. Не хочу в психиатричку. Кошурников. Точка".

Но грянула война, остепенился Кошурников, отдал всего себя одному делу - изысканиям. Сразу после начала войны послали его начальником экспедиции на срочные предпостроечные изыскания линии Кулунда - Барнаул.

Трудно было с ним людям на этой трассе. Михалыч не щадил ни себя, ни других. Целыми днями в поле, а по ночам делал камеральные работы. Осунулся, похудел, смеяться перестал.

Не было в экспедиции главного инженера, и он взвалил на себя его работу. Укрупнил изыскательские партии, вдвое сократив их число. На паспортизацию уже действующего участка дороги вместо целого отряда послал одного опытного инженера. Для ускорения рекогносцировки достал где-то новинку - нивелир-автомат Артанова. Ямы под столбы использовал для геотехнических исследований. Неделю Михалыч не слезал с коня, но все-таки нашел в степи близ Кучукского озера месторождение гравия, необходимого строителям. Экспедиция собрала полные данные о других местных строительных материалах, об источниках водоснабжения, произвела химические и бактериологические анализы вод Кулундинской степи. А главное, начальник экспедиции предложил новый вариант дороги, который стал на целых десять километров короче прежнего, хотя вначале казалось, что на этой прямой степной трассе нечего сокращать. Закончив все работы к зиме, экспедиция А.М.Кошурникова сэкономила государству 311,5 тысячи рублей.

Если молодые изыскатели заинтересуются сейчас, как работали их старшие товарищи на первой трассе военного времени, пусть, когда будут в Москве, зайдут в Центральный архив МПС, что на улице Обуха, и полистают в деле N_5 по описи N_143 отчет Сибтранспроекта за 1941 год...

Осенью 1941 года Кошурникова перебросили на изыскания дороги Сталинск Абакан, но вскоре отозвали оттуда и поручили более срочное и трудное дело - за зиму надо было наметить трассы по очень сложному рельефу в горах Хакасии. Железные дороги должны были подойти к тейским и абазинским железорудным месторождениям. Он писал из Абакана другу:

"Работаю продуктивно - днем в поле, ночами камеральничаю. Полностью освоил этот военный стиль. Косогоры снял хорошо, с любовью, трасса легла славно, хотя такого результата здесь не ждали. Вариант получается очень и очень конкурентоспособным - "назло надменному соседу"!"

Когда все расчеты были закончены, Михалыч начал борьбу за свой вариант. Он предлагал принципиально новое решение - перекинуть трассу на левый берег реки Абакан. К лету 1942 года отстоял этот вариант. Строителям теперь не надо было укреплять слабую правобережную пойму и сооружать два моста...

И вот требовательная радиограмма из Новосибирска.

Начальник Сибтранспроекта с нетерпением ждал Кошурникова и, когда он пришел, раскрыл дефицитную в то время пачку "Норда".

– Саяны, Михалыч, - сказал он, - как смотрите?

– Уговаривать собрались?
– Инженер пустил над столом синий дым, глянул сквозь него на начальника.
– Вариант к зиме нужен?

– Да. И прямо тебе скажу: мало кому это дело по зубам. Разжуешь?

– Будем еще о чем-нибудь говорить?
– спросил Кошурников, вставая.

Начальник Сибтранспроекта ласково посмотрел на его непомерно широкую спину, вздрогнул, когда Кошурников шумно прикрыл за собой дверь, хотел было закурить, но вдруг рассмеялся - на столе было пусто, пачка папирос исчезла...

БЫЛО ИХ ТРОЕ

Мы пускались тогда в глубь азиатских пустынь,

имея с собою одного лишь союзника - отвагу; все

остальное стояло против нас...

Н.Пржевальский

Шел незабываемый сорок второй - тревожный, огневой год. Наш народ накапливал силы, чтобы сломать хребет фашистскому зверю. Стальной пружиной напрягся фронт к осени, когда вместе со всей армией под Сталинградом насмерть встали полки сибирских стрелков. Но Родине надо было, чтобы в это грозовое время люди шли не только на запад, к фронту, но и на восток - в горы и тайгу. И вместе со всеми разведчики будущего несли тяжелую ношу войны...

Было их трое.

Знакомясь с начальником, Алеша Журавлев чуть не охнул от боли.

Кошурников отступил на шаг, оглядел статного парня с ног до головы, уважительно протянул:

– Ничего!

– Что "ничего"?
– спросил Алексей.

– У некоторых пальчики враз белеют, по неделе потом за гитару не берутся. А ты ничего.

– Какой там "ничего"!
– Алеша рассмеялся.
– Думал, копыта откину. Только с Костей вы так не знакомьтесь. Ладно?

Журавлева взяли в проектный институт перед войной прямо со студенческой скамьи. Студенты любили этого покладистого, немногословного парня. Умных разговоров он не переваривал. Стоило в студенческой компании затеять спор о жизни, любви, подвиге и прочих высоких материях, как Алеша протискивался к дверям, чтобы в общежитском дворе крутануть на турнике "солнышко" либо покидать двухпудовку. Лишь временами, когда переговорившие обо всем на свете друзья сидели обалдевшие, Алеша заводил к потолку глаза и произносил мечтательно:

– Эх, ребята! Встретиться бы лет через тридцать! Какая жизнь будет!

Дружить с ним было необременительно и просто, а в дружбе он оставался верным до конца. Может быть, поэтому ребята шли за ним гуртом, если ему надо было что-то провернуть, как говорится, по общественной линии.

Все знали упорство и какую-то странную скрытность Алешки Журавлева. Незадолго до выпускного вечера Выяснилось, например, что Алешка может летать на самолете. Вскоре после защиты диплома он пригласил друзей на аэродром: