Чтение онлайн

Эомай не стал утруждать себя ответом, он просто продолжал смотреть на мужика, поигрывая мечом.

– Ну-ну, не будем ссориться из-за пустяков, – быстро произнес Митрофан. – Забирайте ее.

Орланда лежала на кровати, уставившись в балдахин над головой.

Комната тонула во мраке, лампа была погашена, шторы плотно задернуты, чтобы не проникал лунный свет.

Она не могла видеть балдахин из темно-синего шелка, затканного узором в виде солнца с лучами, но это не имело значения. Думала сейчас не о шелковом пологе, а о рыцаре с серо-голубыми глазами. И о том, что ему рассказала.

А поведала она ему, можно сказать, все.

Из-за двери доносились голоса спорящих.

– Пойми, Эомай, это вообще не наши заботы. Орден и святая церковь никогда не вмешивались в мирские дела.

– Но борьба с черной магией – наше дело!

– Не устраивать же против колдунов крестовый поход…

Голоса стали почти неслышными, затем Эомай почти выкрикнул:

– Мы, в конце концов, давали клятву верности августу, а тут явно имеет место заговор.

Вновь неразборчиво.

– Ну, дружище, признайся, тебе просто до жути понравилась маленькая монашка…

И почему-то эти слова так поразили Орланду, что всего дальнейшего девушка уже не слышала.

Она, серая монастырская мышка, может кому-то нравиться настолько, чтобы тот забыл про все остальное.

И не какому-нибудь лавочнику или писцу, а настоящему рыцарю!

И с этой мыслью Ланда уснула.

Почему-то ей снились уши.

Ослиные.

Длинные…

Стиру тоже снился сон.

Будто бы он никакой не осел, а человек.

Такой, как был прежде. Вот только уши у него продолжали оставаться ослиными.

И играет он на лире. И не где-нибудь, а на Парнасе, в покоях Аполлона.

И раздирают его противоречивые чувства.

С одной стороны, как бы не оскорбить кифареда своей отвратительной игрой, а с другой…

Боги ведь, говорят, ревнивы – вот содрал же Аполлон кожу с бедного пастуха Марсия за то, что тот сыграл на флейте лучше него?

– Брехня! – изрек сидевший напротив Аполлон.

– Что, светлый бог? – робко осведомился Стир.

– Все, – резюмировал Феб. – И что играл он лучше меня, и что содрал я с него его грязную шкуру. Что я вам, кожевник, что ли?

Рапсод только кивнул. В самом деле, все было логично. Как человек может играть лучше бога?

– Вообще-то не знаю, следует ли на тебя тратить время, но все ж ты мой подопечный, в некотором роде. Служитель искусства. Может, из тебя и выйдет толк… А так ведь в ослиной шкуре и пропадешь. Не надоели еще уши-то?

– Надоели, Сребролукий, – вздохнул Стир Максимус.

– Ты еще меня Златокудрым обзови, – рассердился бог. – Некогда мне тут с тобой… А если надоели, то иди сейчас в мой храм, в Булевтерий, в покои, носящие имя твоего собрата по несчастью.

И видя, что поэт не понял, нетерпеливо пояснил:

– Ну Мидаса, олух! Кого ж еще? Там нужна твоя помощь. Это и будет твоим первым шагом к освобождению от этих… ушей!

– Но как же я…

Певец хотел было спросить, кто ж его в ослином-то облике пропустит в храм. Но Аполлон уже раздраженно махнул рукой, и невидимый вихрь подхватил Стира и понес куда-то вниз.

Проснувшийся Стир тут же начал действовать.

Выбраться из стойла ему труда не составило, ибо конструкция была рассчитана на бессловесных и неразумных тварей, а не на человека, пусть и в ослином облике.

Труднее было преодолеть двери конюшни.

Но, подумав минут пять, он нашел выход.

– Эй, кто-нибудь? – стараясь избавиться от ослиных интонаций, проревел Стир Максимус.

– Кто там? – тут же откликнулся конюх. – Ты кто, мил человек?

По голосу Стир узнал Нерея – старого пьяницу, норовившего даже скотине недодать сена, чтобы заработать лишний медяк на вино.

– Да вот, браток, сам не знаю, как забрался сюда? – прохрипел Стир. – А то прямо беда – вино при себе, а закусить нечем.

– Ну отчего ж нечем? – бодро ответил Нерей. – Погоди-ка, сейчас. – Он отодвинул засов и распахнул ворота денника. – Эй, ты где там?

Рванувшись изо всех сил, Стир проскочил мимо ошалевшего конюха и побежал по улице вверх, к вожделенному храму.

– Все, бросаю пить, – решительно крякнул Нерей. – Мышей розовых видел, синих слонов видел, теперь вот говорящие ослы. Пора завязывать!

– Так, – тужился Гавейн, пытаясь дотянуться до лаврового венца, украшавшего голову Феба. – Наклони-ка ты ее еще пониже…

– Она брякнется тогда, – полгорода на грохот сбегутся! – отрезал Парсифаль. – И вообще – плюнь ты на этот венок! Серебро поганое!

– Серебро, может, и поганое, а вот камешки…

– Тьфу, сквалыга. – прохрипел блондин. – Вот сейчас выпущу рычаг, и тебя этим болваном придавит! Уходим, говорю!

Крепыш зло сморщился. Конечно, где этому богатенькому красавчику понять! Он небось никогда не знал ни нужды, ни проблем – чего, например, будет есть на завтрак.

Не то что Гавейн, сын вождя нищего клана в Нортумбрии. Всего-то из чести, что из Древних Племен! А ели похуже чем иной земледелец в благополучных краях. На завтрак – овсянка, на обед – овсянка, на ужин – овсянка с пивом!

Мрачные мысли прекратились сами собой, сменившись паническим ужасом. Ибо в этот момент двери открылись, и в помещение, стуча копытами, вбежал осел, то есть Стир.

– Не-ет, не трогай меня! – взвыл Гавейн, оставив в покое статую и кидаясь к дыре в стене.

Парсифаль от неожиданности разжал руки, и освобожденный рычаг, чуть не ударив его в челюсть, рванулся вверх.

И медленно, даже как-то вальяжно, скульптурная группа рухнула с постамента.

Причем по воле высших сил или по капризу судьбы упала так удачно, что опрокинула серебряный треножник. Тот самый, правый, под которым был спрятан «подарочек» понтифика Британского.

Полупрозрачный шарик, засветившись, покатился по полу в направлении осла, разгораясь с каждым пройденным дюймом.

Все четверо, не исключая Орландины, которая с появлением на сцене нового действующего лица (или лучше – морды?) выбралась таки из-под скамьи, застыли, парализованные на месте.