Серебряный осел
Шрифт:
Таки впустила.
Пала перед ним ниц, как и положено перед особой царской крови. Он поспешил поднять ее, и молодые люди поднялись в павильон, где уже был накрыт роскошный обед и стояли кушетки, застланные мягкими коврами. В жаровнях курился одурманивающий ладан, стояли чаши с вином и маслами для умащения.
– Не желаете ль перекусить, ваше высочество? – игриво спросила Табаби, с хрустом надкусывая сочное яблоко.
Хемуасет жадно пожирал глазами ее совершенное тело, скорее обнаженное, чем прикрытое тонким царским виссоном.
– Давай побыстрее приступим к тому, ради чего я прибыл сюда. – Его голос сел от плохо сдерживаемого желания.
Девушка рассмеялась и увернулась от его жадных объятий.
– Э нет, не так быстро, – погрозила ему пальчиком. – Не забывайте о моем высоком роде. Если вы желаете сделать со мной то, что я думаю, прежде всего обеспечьте меня так, как это подобает.
– Святые боги! – чуть не взвыл царевич. – У меня при себе только десять слитков золота.
– Я поверю вашей расписке, – скромно потупилась красавица.
На щелчок ее пальцев в павильон вкатился писец с набором для письма. Обмакнув калам в чернильницу, он с поклоном подал наследнику его и большой лист папируса.
Хм, предусмотрительная, удивился Сетне. Он начал быстро читать документ, с удивлением обнаруживая, что цена, запрошенная жреческой дочкой за ночь любви, была просто непомерной. Фактически он отдавал ей почти две трети своего состояния. Уже хотел бросить калам наземь и разорвать папирус, но тело сковала какая-то странная болезнь. Хемуасет почувствовал, что словно раздвоился. Одна часть его бодрствовала и всеми силами сопротивлялась тому, что происходило вокруг. А вторая была безвольной куклой в руках хищно и зловеще улыбавшейся Табаби.
Рука с каламом вывела внизу папируса его имя. Рядом был оттиснут в расплавленном красном воске перстень-печатка царевича.
– Да, кстати, – холодным тоном произнесла хозяйка. – Тут как раз оказались твои дети. Вели их привести.
Дети? Откуда они здесь? Ведь их место в столице, во дворце фараона!
Точно. Они. Его мальчики. Его гордость, Танедоюем и Сатра.
– Пусть подпишутся в мою пользу, отказываясь от любых претензий на имущество, отдаваемое мне сейчас вами.
«Как это можно?!» – вопила одна часть Хемуасета в то время, когда его голова утвердительно кивала.
– Отлично! – захлопала в ладоши Табаби. – Теперь еще, самое последнее, и мы возляжем с вами на ложе страсти.
Она принялась развязывать пояс стыдливости. Прозрачные одеяния распахнулись. Царевич судорожно сглотнул слюну. О таком совершенстве он даже не мечтал.
– Итак, если вы хотите сделать со мной то, что хотите, вы должны… убить своих детей! Не хочу, чтобы они боролись с моими будущими детьми из-за вашего наследства!
– Госпожа! – затрепетал Сетне. – Мысль, пришедшая вам в голову, чудовищна!…
Девушка спустила одежды до пояса, явив взору наследника великолепной формы грудь алебастрового цвета, алевшую двумя нежными нераспустившимися лотосами сосков.
– Однако сделайте это! – сдавленно вскрикнул Хемуасет. – Ибо я больше не в силах сдерживаться.
Слуги схватили малышей и занесли над ними острые кинжалы. Царевич закрыл глаза и словно сквозь вату услышал два громких жалобных вскрика-всхлипа.
А потом две нежные руки легли ему на плечи, а к губам приникли жаркие уста. С него начали совлекать одежды. Мгновение – и он уже лежит на кушетке из слоновой кости и черного дерева, а с его телом слилось другое – трепетное, горячее, страстное…
– Сетне!! – раздался над головой строгий знакомый голос. – Что это у тебя за вид? Тебе не стыдно?!
Принц открыл глаза и увидел, что над ним склонился сам его величество Рамсес Усермаатра, жизнь, здоровье, сила.
Птах Заступник! А он сам в бесстыдно голом виде валяется перед ликом повелителя Верхнего и Нижнего Египта! Куда бы скрыться от позора?!
– Дайте ему одежду! – приказал его величество храмовым служкам, испуганно жавшимся к стеночке. – Срамник! И это за два часа до начала торжественной церемонии! Сейчас сюда зайдут твоя мать, братья, жена, дети, двор!
Дети? Какие дети?! Разве они не…
– А мы где? – спросил принц слабым голосом.
Ужасно раскалывалась голова.
– В Мемфисе, где ж еще? – удивился его величество. – Сколько раз я тебя просил, не злоупотреблять финиковым вином! И не читать всякую гадость!
Брезгливо ткнул пальцем в древний свиток папируса, лежавший на небольшом столике у изголовья ложа царевича.
– Гляди мне, передам права наследования твоему младшему брату Мернептаху.
Фараон грозно нахмурился.
– И вообще, пора тебе делом заняться. Задумал я тут строить новую столицу. В Дельте. Так что как только закончится праздник, отправляйся-ка, сынок, осматривать место работ. И учти, это твой последний шанс.
– Обещаю, отец, – пал перед владыкой на колени Хемуасет, – что равного по красоте города не будет во всем мире! Я назову его Пер-Рамесес, Дом Рамсеса!
Усермаатра милостиво улыбнулся.
«Боги! Неужели это был всего-навсего дурной сон?!»
…О Феб! Когда же все это прекратится?!
Жуткие видения одолевали Стира днем и ночью. Он уже просто боялся сомкнуть глаза. Едва смыкал вежды, как перед внутренним взором всплывали картинки из жизни чужого, совершенно незнакомого рапсоду человека, которого звали Хемуасетом. И был этот Хемуасет ни много ни мало наследным принцем Египта, сыном Рамсеса Великого, главным архитектором государства.
Поначалу поэту даже нравилось. Словно в театре смотрел историческую трагедию из древнеегипетской жизни. Но потом начало надоедать, пока, наконец, он и вовсе ужаснулся, вдруг осознав, что «забавные» картинки являются частью его собственной памяти.