Чтение онлайн

Действие его на массы изображает отец В. Ш. [В. Шустов. – Сост.] – описывая заутреню и общую исповедь в кронштадтском соборе.

Глухой, ранний час – около пяти. Еще темно. Собор, вмещающий несколько тысяч человек, уже полон, в нем давка. У амвона решетка, чтобы сдерживать напор толпы. Отошла утреня; отец Иоанн прочел молитвы перед исповедью, сказал о покаянии и громко (тем самым пронзительным и резким голосом) крикнул:

– Кайтесь!

Подымается нечто невообразимое. Вопли, крики. Особенно усердствуют женщины.

Выкрикивают тайные грехи, стараются кричать как можно громче, чтобы батюшка услышал и помолился за них. А отец Иоанн в это время на коленях молится пред алтарем. Крики переходят в плач и рыдания. Так – с четверть часа. Наконец отец Иоанн поднялся с колен – пот катился по его лицу, – вышел на амвон и прочитал разрешительную молитву, обведя все людское море движением епитрахили. Началась литургия.

Все грандиозно и в дальнейшем: служба двенадцати священников, двенадцать огромных чаш и дискосов на престоле, служение самого отца Иоанна – очень нервное, некоторые слова выкрикивал он „дерзновенно“. И с 9 часов утра до 2 часов 30 минут дня этот несильный телесно человек, как бы несомый особым подъемом, держит в руках чашу и причащает – человечество непрерывно приливает к нему и отливает, облегченное, очищенное.

Но вот и темные черты: „иоаннитки“, последовательницы секты, считавшей его за Спасителя, вторично сошедшего на землю. Отец Иоанн не давал им причастия. „Проходи, проходи, – говорил он, – ты обуяна безумием, я предал вас анафеме за богохульство“. Но отделаться от них не так-то было легко. Они, как безумные, лезли к чаше, так что городовым приходилось их оттаскивать. Мало того, при каждом удобном случае они кусали его, стараясь причаститься каплей его крови!

…Русская народная природа очень сильно была в нем выражена, эти голубые, совсем крестьянские глаза, полные ветра и полей, наверное, действовали неотразимо – особенно когда горели любовью и молитвой. Отец Иоанн являлся своего рода Николой Угодником, ходатаем и заступником, к нему можно обратиться в горе, беде, в болезни – он поможет. Недаром всюду, где он появлялся, собиралась толпа – так было и всегда с существами, как он» (Б. Зайцев. Из дневника).

«Весь русский православный народ чтил отца Иоанна как праведника, верил в его молитвы и предстательство пред Богом. Его знали даже в самых глухих уголках нашей родины, знали люди всех званий и состояний, и для всех их он был светочем веры и жизни. Тысячи людей не предпринимали ничего важного без его благословения и без мысли, одобрит ли это „дорогой батюшка отец Иоанн Кронштадтский“… Отовсюду люди несли к нему свои скорби и слезы, свои страдания и сомнения, прося его совета, поддержки, наставления, – и его доброе сердце, окрыленная душа были открыты для всех. Никому не было тесно в его любви. И православные, и лютеране, и католики, даже магометане и евреи – все были обласканы и ободрены благоуветливым отцом Иоанном Кронштадтским.

…Отцу Иоанну дарована была великая сила христианского духа – дар помогающей и исцеляющей молитвы. От небес приял он Божественную благодать этой молитвы и ею научал всех поклоняться в Троице славному Единому Богу-Человеколюбцу. Пусть иной любитель чистоты оспаривает преимущество у отца Иоанна, но невозможно было состязаться с ним в молитвенной ревности. Он умел молиться, как никто другой. Он воодушевлял всех своей огненной молитвой. Это было великое служение церкви Божией. Оно дается избранным, отверзающим двери жизни» (Свящ. Иоанн Филевский).

Публицист, редактор и корреспондент газеты «Русские ведомости». Член партии кадетов. Депутат 1-й Государственной думы. Убит черносотенцами.

«Как публицист Иоллос был величина первоклассная. Он соединял в себе широкую и серьезную образованность с блестящим стилем – сжатым, метким и четким – и глубокую опытность в оценке людей и общественных явлений. По убеждениям он был конституционалистом и демократом. Но с высоты этих ясных и определенных своих убеждений он смотрел на мир широко и свободно, проникая своим острым взглядом в серьезное существо каждого явления. Познакомившись с ним, я как-то сразу почувствовал к нему влечение, и, когда он, смотря на меня своими большими и грустными глазами – какая-то притаившаяся грусть всегда чувствовалась в глубине его взгляда, – предложил мне постоянное сотрудничество в „Русских ведомостях“, я тотчас же ответил полным согласием» (А. Кизеветтер. На рубеже двух столетий).

Оперный певец (лирический тенор), педагог. В 1902–1908 пел в хоре дворцовой церкви великого князя Александра Михайловича. Под аккомпанемент композиторов Глазунова и Кюи исполнял их романсы. Дебютом Исаченко явилось исполнение партии Ленского в опере «Евгений Онегин» в петербургском Народном доме. Был солистом Киевской оперы, Театра музыкальной драмы в Петербурге. По приглашению Дягилева участвует в «Русских сезонах» (1911) в Монте-Карло, Риме, Милане, Париже, Лондоне. С 1918 по 1923 – солист петроградского Большого оперного театра Народного дома.

«Отличительной чертой Константина Степановича Исаченко была его юность: юность голоса, юность внешности, юность сценического порыва. Всю жизнь он казался нам моложе своих лет, и эта черта придавала его певческому и сценическому облику особую прелесть.

Человек музыкальный, Исаченко обладал прекрасной дикцией. Как и у многих других певцов, последнее обстоятельство помогало его хотя и светло звучавшему, но маленькому голосу прорезать даже относительно большую оркестровую массу. Не только в партии Ленского, но и в партии Рудольфа („Богема“), в которой его голос на первый взгляд должен был казаться абсолютно недостаточным как по требованию эмоциональности, так и для преодоления оркестровой нагрузки, Исаченко никогда не шокировал и не вызывал разговоров о том, что он поет „не свою партию“.

…Голос Исаченко, красивый по своему основному тембру и мягкий по звучанию лирический тенор, находился у него в полном подчинении. При идеально чистой интонации всего голоса, микст и фальцет были к тому же очень устойчивы и давали много ярких бликов его всегда музыкальной нюансировке. Недостатком его школы был слишком открытый, несколько „опрокинутый“ характер его верхов, на которых у него все же случались срывы.

…Как актер Исаченко всегда был в высшей степени корректен, а в некоторых партиях (Ленский, Альфред, Шуйский, Берендей) и совсем хорош. С большим воодушевлением и юмором вел он партию сапожного подмастерья Давида („Мастера пения“)» (С. Левик. Записки оперного певца).