Чтение онлайн

Она выглядела такой несчастной, что захотелось прикоснуться к ней, но я не знала, куда лучше положить ладонь. Так что в итоге погладила собственное плечо.

– Если хочешь посмотреть мюзикл, могу сходить с тобой.

– Да дело не в мюзикле, – призналась Рональда. – Я просто хочу, чтобы меня куда-нибудь пригласили.

– Мы иногда ходим с мамой куда-нибудь, – сказала я. – Но это так, ничего особенного.

Рональда посмотрела на меня, словно не верила, что совместный досуг мамы и дочки может быть «не особенным». Будто я заявила, что у меня есть деньги, но такие, на которые ничего нельзя купить.

– Честно, – сказала я.

Рональда снова запустила пальцы в мои волосы.

– А у тебя есть с собой расческа?

Я опустилась на плиточный пол перед Рональдой, между ее коленей, а она сидела на столе и водила расческой по моим волосам. Все важные люди в моей жизни хотели пощупать мои волосы. В первый же день в первом классе наша учительница отвела меня в комнату отдыха и расплела хвостики. Рональда спросила, не больно ли. Я пробормотала, что нет, и уткнулась лицом в ее бедро.

– Скажи мне то, что собиралась, – напомнила она. Щетинки расчески твердо и приятно давили на кожу. Я знала, что, скорее всего, она распрямляет мои кудри, но не просила остановиться. – Расскажи мне. Расскажи про маму.

Она словно выуживала правду из моей головы.

– Я незаконнорожденная.

– Добро пожаловать в мой клуб, – отозвалась Рональда.

– Нет, – сказала я, – здесь все еще хуже. Я – секрет.

– Ой, – проговорила Рональда. – Ты побочная дочь?

– Ага, – прошептала я.

– Это ничего, – заверила она. – Таких много.

Я шумно выдохнула – и даже не заметила, что задержала на минуту дыхание. Вот что значит настоящий друг: тот, кто знает всю правду о тебе и не винит за это. Я повернулась посмотреть на Рональду, но, если она и поняла, что произошло нечто значимое, на лице это не отразилось.

Я в свою очередь спросила:

– Твой папа был женат на мачехе, когда ты родилась?

Рональда покачала головой.

– Нет. Мама познакомилась с ним, когда оба жили в Индианаполисе. Она забеременела накануне его отъезда в университет Нотр-Дам.

– По крайней мере, он тебя признает. Иногда я думаю, что случилось бы со мной, если бы мама умерла? Интересно, папа взял бы меня к себе?

Рональда перестала меня расчесывать. Пол подо мной был холодный, но сквозь ткань джинсов подруги я чувствовала тепло ее тела. Хотелось выпить еще коктейль, но я не могла попросить, потому что вдруг забыла все слова.

– Не плачь, – утешала Рональда. – У меня тоже есть тайна. На самом деле мама жива. Но я всем говорю, что она умерла. Она жива, просто нерадивая мать.

Подруга произнесла эти два слова очень четко, словно вычитала из юридического документа.

– Директор школы сообщил о ней в органы опеки. Она оставила меня одну на две недели. Пока ее не было, я сломала ногу из-за того, что пыталась ходить на каблуках, и некому было приехать и забрать из школы. Директор сложил два и два, и не успела я опомниться, как за мной в Индианаполис примчался папа аж из Атланты и забрал жить к себе. Он ехал всю ночь, а тогда был сильный, сильный, сильный снег.

– А куда делась мама?

– Не знаю. Она забрала с собой даже расческу с подогревом. Я спросила, когда она вернется, и мама ответила: «Завтра». Но я знала, что это вранье, потому что вещи младшего брата тоже отправились в сумку.

Она любит этого мальчишку больше всего на свете. До его рождения мать только и делала, что бухала, бухала, бухала! Пила виски, даже когда была беременна мной. Повезло, что у меня нет косоглазия, слабоумия или еще чего. Но когда родился Кори, она влюбилась в него до отупения. Бросила пить, перестала пощечины раздавать. Даже пару раз в воскресенье варила какао. До рождения брата я думала, что мама просто не любит детей. Но когда тот родился и я увидела, как она вокруг него квохчет, то поняла: дело не в том, что она не любит детей, – просто не любит именно меня.

– Она тебя любит, – возразила я. – Она ведь твоя мама. Мамы всегда любят своих детей.

– Ну, может быть, и любит, – согласилась Рональда. – То есть в холодильнике была еда, а над головой была крыша. Но я никогда ей не нравилась. А младшего брата она прямо обожала, казалось, так бы и съела. Поэтому и прихватила его с собой.

– Это не так, – уверяла я. – Родители любят всех детей одинаково.

– А у тебя есть брат? – спросила Рональда.

Я сказала, что нет.

– Если у тебя есть брат, это хуже всего. Если у мамы появится сынок, она покажет, на какую любовь способна. И как только увидишь, никогда не сможешь свыкнуться. Тебе всю жизнь будет одиноко.

Я не нашлась, что ответить. Не знаю, как отреагировал бы отец на рождение в нашей семье мальчика. Но знала, что он всегда хотел сына. Когда у Лаверн на полтора месяца раньше срока начались роды, Джеймс был у нас. Роли примчался, и отец выбежал из-за стола, не доев кекс. Мама говорит, она встала на колени возле моей кроватки и принялась молиться, чтобы ребенок не оказался мальчиком. «Я просила Господа, чтобы он даровал им здоровую девочку. Она не смогла бы полностью завладеть его сердцем».

– У отца есть другой ребенок, тоже дочь, – сказала я. – От жены.

– И тебе о-го-го как повезло, – прокомментировала Рональда. – Скажи спасибо и молись, чтобы у них не появились еще дети. Иначе на собственном опыте узнаешь, через что пришлось пройти мне.

Я попыталась уверить себя, что она права и мне повезло. Но второстепенный ребенок – всегда второстепенный, независимо от причин.

Вместо этого я сказала:

– Давай еще выпьем.

Рональда вытащила из ящика последние бутылки, так что на нос пришлось по четыре. А вообще надо было остановиться полторы бутылки назад. Это стало понятно в тот момент, когда теплая газированная пена оказалась во рту. На нетвердых ногах мы вернулись из кабинета мачехи в зону отдыха. Рональда перебрала фонотеку отца и решила поставить Ричарда Прайора [15] , просто чтобы послушать, как он ругается.

– Как себя чувствуешь?

Рональда растянулась на ковре перед искусственным камином.

– Тошнит.

– Только не говори никому, ладно? – попросила она. – Все, что касается моей матери, – это тайна.

– И ты про мою.

Мама зарабатывала на жизнь тяжелым трудом. В этом никто не виноват. Даже замужним женщинам приходится работать наравне с супругом, чтобы прокормить семью. Когда я была маленькой, она прошла несколько занятий, чтобы выучиться на туристического агента (думала, сможет работать из дома, по телефону), но в середине семидесятых бросила эти пустые мечты, пошла на вечерние курсы в Двухгодичный колледж Атланты и получила лицензию медсестры. По большей части ей везло с расписанием: с семи часов утра до трех часов дня, – но иногда приходилось работать с одиннадцати вечера до семи утра, а по праздникам даже в две смены. Иногда после ночи она приходила домой, когда я завтракала, ставила ноги в тазик с соленой водой и растирала шею там, где остались красные следы от зажавшего кожу стетоскопа.

Работа давала не только медицинскую страховку и покрытие услуг офтальмолога и стоматолога. Она каждый день общалась с врачами, выполняя обязанности, которые были ниже их достоинства, и расспрашивая об их дочерях. На какие занятия ходят, где покупают одежду, куда собираются поступать? Время от времени болтала с женами врачей, выпытывая ответы на более интимные вопросы, например насчет того, как они относятся к контрацепции и половому воспитанию в школе (проверяла нашу теорию, что богатые люди начинают давать дочерям оральные противозачаточные с двенадцати лет). Во время перерыва аккуратно записывала полученную информацию в небольшой блокнот, который хранила в шкафчике. В начале восьмидесятых ей посчастливилось в течение полутора месяцев работать с женщиной-врачом, у которой был жених, тоже врач. Та сказала, что своим успехом в жизни обязана колледжу Маунт-Холиок в штате Массачусетс. Мама сильно нажала на карандаш и подчеркнула название штата. В скобках написала: «брат Кеннеди и т. д.». Врач замужем за врачом! Мама сказала, что это «тройной выигрыш», хотя здесь только двое врачей.