Чтение онлайн

Я повернулась к витрине, хозяйка задремала. Холодильники издавали усыпляющий шум. Белый колпак, подобно ледоколу, отправился в плаванье к сливочным берегам. Он медленно скользил вперед, вперед и вкось, по мере того как подбородок упирался в грудь. О боже, а мне так хотелось поболтать с кем–нибудь о горной землянике! Даже о том, сколько стоит килограмм, даже о том, что она продается не на килограммы, а на литры, цыганскими ковшами, ковшами, прикрытыми земляничными листьями. Но я не могла беспокоить хозяйку. Я вообще никого не могла беспокоить — кому охота слушать речь о землянике?

Я извлекла ложкой ягоду и положила ее на край фарфоровой тарелки. Я не могла ее есть. Это все равно что стрелять в голубей из рогатки. А потом мне сделалось противно. Ягода сплющилась и стала розовато–лиловой.

Что они сделали с Мананой, подумала я. Нельзя же ей так и оставаться у окна. Уж не похоронили ли ее на сасском кладбище? Надо будет забежать туда ночью перед отъездом, если выйдет луна, да и без нее всегда узнаешь могилу по свежим цветам. Но кто принесет цветы? Возможно, Эржи на свои сбережения. Или какая–нибудь иностранка, какая–нибудь дама, которая жертвует цветы, которая знает, что подходит ее черед, которая хочет, когда будет под землей, чтоб над ней, на земле, были цветы. Но если и не она, то кто же? О боже, Манана заслужила все цветы на свете. Клянусь. Все цветы абрикосов со всего света двинулись к ней в апреле. Весенний бело–розовый снегопад, море лепестков осело на эту худенькую прямую женщину в шляпе с жесткими полями, шествовавшую рядом с велосипедом, вывезенным из Америки. Она вывезла оттуда и цимбалы. Однажды она приехала к нам в горы против воли семейства, появилась в дверях в сопровождении возницы, который доставил ее на ослах, и прежде всего распаковала цимбалы и в тот же вечер, в воскресенье, дала концерт. «Серенада для цимбал и голоса». Я никогда не забуду, как она пела, отбивая ритм палочками, а глаза у нее были закрыты и волосы упали на виски — маленькая женщина в юбке–штанах, сшитых для велосипеда, в черных лакированных туфлях, с неподвижной бабочкой у ворота строгой рубашки, в перчатках, плохо натянутых на пальцы. Такой я впервые увидела бабушку; лежа на софе в столовой нашего дома, я была вне себя от счастья. Я вопила от счастья и готова была немедленно встать на голову, но уже начались завораживающие разговоры, и я весь день ходила как ошалелая.

— Расскажи мне сказку о Красной Шапочке, — попросила она, сидя в куртке на ступеньках дома.

— Хорошо, но сперва я завяжу тебе волосы.

— Завяжи потуже, — сказала она и подняла наверх седую косу, а я завязала ее лентой.

Потом, лежа на солнце, я начала.

— Это было однажды, а может, и не было, но коли не было, то и говорить бы не стали.

— Говорить–то стали бы, — сказала бабушка и замотала головой, чтобы скинуть вниз косу. — Стали бы говорить, это уж я знаю.

И больше она ничего не сказала, рассказывала я, и, только когда доходили до «Здравствуй, Красная Шапочка, что у тебя в корзинке?», она вмешивалась, она спрашивала медленно, низким голосом и смотрела на меня поверх очков. Эта фраза повторяется в сказке трижды, и Манана никогда не упускала случая изобразить волка.

— Тебе очень нравится сказка? — спрашивала я, и она убежденно говорила «да», кивала головой, и ей действительно нравилось.

А потом подставляла солнцу лицо, чтобы не обжечь спину.

— Поедешь со мной в Абруд? — обращалась она ко мне и мгновенно засыпала. — У меня там знакомый моряк, — продолжала она, проснувшись, и я просила ее быстро сказать, красиво ли в Америке. Она смеялась, выставляя все свои зубы жуликоватого мужчины.

— Это не для тебя, — говорила она. — Хватит и одной сумасшедшей в семье.

А потом вставала и входила в дом. Она писала воспоминания: «Путешествие через океан румынки из Трансильвании», автор Виолета Рубаго. Не знаю, как она выдумала этот псевдоним, но нужно сказать, что он удивительно подходил к фразе «Однажды июньским утром Виолета Рубаго показалась на палубе парохода; она подняла руку, посылая последнее «прощай» берегам родины; ее ждал Новый Свет». И она была очень деликатна и всегда находила предлоги по воскресеньям уйти куда–нибудь в лес, чтобы в этот день любви оставить Мутер и отца одних. Она шла вперед по тропинке, на ней была охотничья шляпа, она громко свистела и знала все грибы, она поддевала их палкой и говорила название, и когда созревают ягоды знала, здесь она не ошибалась, она варила варенье лучше всех в Трансильвании, и она не забыла коров, которых как приданое привела к воротам богатого мужа. «Босая невеста в навозных туфлях». Но, говоря это, Манана играла, она видела семь коров, ожидавших у ворот, она могла бы быть второй Марией Вентура — рука поднята вверх, рукава блузы — буфами, как карнавальные лампы. Но потом она смеялась, и, глядя на нее, смеялась я. Она начинала свистеть и шла дальше большими шагами впереди меня, а юбка–штаны развевались на ветру. О конечно, Манана заслужила множество цветов. Цветов абрикоса, и не только их, но и всех неизвестных цветов, которые росли на других небесных светилах. Пусть льются букетами, пусть порхают бабочками многоцветные радуги над ее могилой.

Я как раз окончила пирожное, когда в кафе вошли два мальчика. Вошли с трудом, повоевав вначале с ручкой наружной двери, потом внутренней. Один из них все время то порывался пройти вперед, но останавливался, и шедший сзади ударялся о его затылок. А когда задний шел впереди, не проходило и минуты, как товарищ с размаху на него налетал. Прошло немало времени, прежде чем они добрались до ближайшего стула, на который захотели сесть оба, но потом один, передумав, направился к другому стулу. Хозяйка была вне себя от удивления. Она застыла в недоумении, открыв рот, как толстая рыбешка из «Пиноккио».

— Что вам подать? — спросила она.

Один из мальчиков показал через стол пальцем. На мальчике был сюртук из абы [50] с рукавами, засученными до локтя.

— Эклер? — спросила хозяйка, указывая на пирожное.

— Nem [51] , — проворчал мальчик, по–прежнему пристально глядя перед собой.

— «Наполеон»?

Вытянутый палец неуклонно указывал на что–то.

— «Грета Гарбо»?

— Грету Гарбо, да прямо с простыней, — сказал другой мальчишка и захохотал басом; он смеялся медленно, засунув палец в рот.

Но другой, видно, не понял, он продолжал на чем–то настаивать.

— Подойдите и покажите мне, — нервно сказала хозяйка, и мальчик, встав со стула, вонзил палец в витрину.

— Во, — сказал он, и стекло разлетелось вдребезги; стекольная пыль покрыла тонким слоем пирожные.

— А-а! — поняла наконец Рыбешка, — так что ж ты, братец, не сказал с самого начала? — И подала ему тарелку и две серебряные ложки.

Судя по черным башмакам и узким брюкам, ребята приехали из деревни. Они были наголо острижены — как в интернате Нормальной школы, в оранжевых толстых фуфайках под сюртуками. Оба были низкие и толстые, с набрякшими лбами, и все. Вот их портрет.

Они сидели тихо и подстерегали пирожное. Пирожное лежало посреди стола, и они сидели напротив друг друга. Думаю, они мысленно измеряли его теми деревянными ходулями, которыми в деревне определяют границу земли. Как разделить его? Это было нелегко. Оба покраснели, большие капли пота скатились по вискам на уши и повисли, как серьги. Я хотела помочь им, но ведь нельзя вдруг просто так вмешиваться в жизнь другого человека. Как бы там ни было, история становилась захватывающей, история — разинешь рот. Рыбешка застыла от избытка эмоций.

В какой–то момент один из парней сделал нечто вроде движения. Другой был непоколебим и лишь перевел взгляд с пирожного на руку соседа. Но в последующую секунду оба крепко ухватились за ложки и приступом взяли пирожное, вырвав первые два куска из его тела.

— Если у вас нет денег, я могу вам дать по пирожному, — сказала я. — Хотите, мы можем поговорить, я одна.

Они не ответили мне, думаю, что даже не услышали, погруженные в пережевывание. Я никогда не представляла себе, что можно с таким рвением отдаваться жеванию, потому что я обычно в таких случаях думаю о другом. От сосредоточенности их лбы прорезали глубокие складки, образуя толстые полоски, которые постепенно все больше вздувались.

— Слышите, я вам каждому дам по пирожному. Как вы на это смотрите? Ей–богу, дам.

И я дала бы им. И может, они бы взяли, увидев мое решительное выражение лица, но лбы их настолько набрякли, что стали свисать, закрывая глаза. Они уже ничего не видели. Последние два куска были с трудом просунуты в рот под мешок кожи, который все рос и рос. Рыбешка просто вытаращила глаза. Когда я взглянула на нее первый раз, то не увидела ничего особенного — при удивленном взгляде хрусталик всегда кажется выпуклым, но потом глаза у нее стали, как два мыльных пузыря, они вылезли из орбит, но не могу сказать, что это было фантастическое зрелище. Вообще говоря, кафе стало похоже на комнату, куда мы ходили в давние времена на экскурсию; в той комнате жил Человек — Бык, мы заходили парами, этот господин сидел на стуле и за один лей высовывал язык. У него были человечьи глаза и коровий язык, и мы, держась за руки, следовали мимо него, разглядывая это явление природы. Но тогда все было организовано директором школы, а сейчас… Я одна не могла на себя взять никакой ответственности.