Чтение онлайн

Веселый, подвижной, юркий, Владимир Яковлевич невероятно смешно обыгрывал контраст между своей тщедушностью и массивностью партнера: сидел на нем верхом, бегал между ног, и Розанов не мог сказать ни одной своей реплики — он задыхался от смеха.

И вдруг… задняя дверь в павильоне раскрылась, и на сцену вошел какой-то абсолютно лысый человек с огромной черной бородой, в сюртуке, с букетом в руках… Явление неожиданное, ибо такого персонажа в пьесе нет. Пауза… На миг все смешались на сцене. И тогда вошедший сел за стол и заявил хриплым голосом: «Я — жюри!»

Все ясно — это Курихин! Через минуту вся труппа собралась за кулисами посмотреть. А Баскакова так увлеклась, что выдвинулась на самую сцену! И зрители (а в этот день собрались друзья театра) не были в претензии на такую «комедию дель арте», они смеялись вместе с нами! Самый жанр нашего театра почти разрешал это.

Я написал «жанр», но жанр только создавался, еще только определялся, и в этом была его трудность и… его легкость. Трудность — потому что приходилось давать премьеры каждую неделю, а никакого «наследства», никакой «классики», кроме старинных водевилей, не было, и мы находились в непрерывных лихорадочных поисках, в неустанной погоне за все новым и новым репертуаром. Легкость же заключалась в новизне самого жанра: можно было не бояться упреков в подражании. Не было одноактных пьес — мы инсценировали Чехова, Салтыкова-Щедрина, Аверченко, Незнакомца (Флита), Ростана, Мопассана и многих других. Еще оставался непочатый край сатиры бытовой, еще новыми казались театральные и литературные пародии. Но не было одной — самой благородной области репертуара, которая стала основной после Октябрьской революции: на сценах «Кривого зеркала», «Летучей мыши», «Гротеска», «Бибабо» и других театров одноактных пьес почти не было сатиры политической.

Если работа в киевском театре-кабаре «Бибабо» была для меня безрадостной и ничему меня не научила, то в этом сезоне в одесском «Малом театре» миниатюр я многое понял, многому научился. Как режиссер — любви к актеру, внимательному отношению к нему, к его «амплуа», другими словами, к его умению, к направленности его таланта, к его индивидуальности, а как актер, я учился у своих талантливых товарищей и читал, жадно читал все, что тогда можно было найти в библиотеках о театре, и прежде всего, конечно, Дидро.

Я учился писать для театра и — что самое существенное для моей дальнейшей театральной жизни — вырабатывал свой стиль конферанса.

Бесспорным для меня стало, что конферансье — это совсем-совсем не просто балагур, пусть и остроумный, нет! Культура общая и театральная! Техника актерская и режиссерская! Основательное знакомство с другими видами искусства — вот основные необходимости для конферансье; без них он или повторяльщик чужих острот, реприз, или пустой, легкомысленный остряк, который всегда может оказаться в неловком, даже стыдном положении… Я понял, что конферансье должен быть хозяином спектакля (концерта), даже создателем его! Стиль и лицо конферансье должны определять стиль и лицо театра (концерта), а для этого надо быть и режиссером и немного писателем. Но прежде всего, раз ты вышел на сцену, ты обязан быть профессионалом, актером, то есть владеть своим телом, лицом, речью. А если этого нет и ты выходишь только потому, что у тебя хорошая память и обаятельная улыбка, — лучше использовать их на именинах у тети, а не на эстраде: и тете будет приятно и зрителям не досадно! Применить все эти умения и развить их можно было только в театрах одноактных пьес, и я надолго связал свою судьбу с этими театрами.

Не случайно я говорю «театры одноактных пьес», а не «театры миниатюр». Название «театр миниатюр» в провинции так быстро опошлили и загрязнили, что как-то неловко стало говорить: «Я служу в театре миниатюр». Дошло до того, что в Петрограде на Разъезжей улице расположился театрик, на вывеске которого было написано: «Разъезжие минитюры», — мол, приехал, «поминитюрился» и уезжай.

Итак, сезон закончился. Летом 1914 года я поехал в Баку, затем у меня был контракт в Харькове, а в промежутке, в сентябре, директор Одесского театра миниатюр предложил мне сыграть в одной из программ в течение недели «что-нибудь новенькое». Я как раз заканчивал новую одноактную пьесу-пародию в стихах: «Сплошной скандал, или Неразбериха в одном действии». И начали мы договариваться.

Надо сказать, что директор этот был очень характерной фигурой для того времени. Конечно, среди антрепренеров театров миниатюр были и настоящие профессионалы: Мосолова, художник Линский, Неволин, Строев, Фокин. Но когда началось поветрие и эти театры стали появляться как грибы, потому что они давали доход, — кто только не хозяйствовал в них! «Театральную культуру» насаждал и незадачливый домовладелец — потому что пустовало торговое помещение в первом этаже; и хозяин лабаза — потому что свободный капитал некуда было применить; и биржевой маклер — потому что у его содержанки открылась тяга к «святому искусству»…

Известный в те годы драматург Е. А. Мирович написал на такого хозяина и его театр пародию под названием «Театр купца Епишкина», и эта «номенклатура» тут же прилипла намертво к таким антрепризам, пока ее не сменило слово «халтура».

Одним из создателей театров миниатюр, автором-выдумщиком был художник-карикатурист Михаил Линский. Одноактная пьеса плюс концертные номера — это уже не было новшеством на сцене; новым в театре Линского было то, что спектакль длился полтора-два часа и играли его каждый вечер два раза подряд.

Миниатюра во всех видах искусства — вещь сложная. Если на большом полотне художник может писать крупными мазками, однотонно закрасить фон и пренебречь кое-какими деталями, то в картине-миниатюре каждый штрих должен быть нанесен тончайшей кистью. Огромная, отлитая на заводе ваза не требует и десятой доли того труда и умения, которые вкладывает ювелир в чеканный кубок.

Первые театры миниатюр — «Кривое зеркало», «Летучая мышь», одесский «Малый театр» — собрали у себя талантливых артистов, музыкантов, композиторов и художников. Но дальше, когда эти театры расплодились… Ох, что было дальше! Хозяева рассуждали так: если два сеанса играть выгоднее, чем один, то три выгоднее двух, а четыре выгоднее трех, и… предприниматели по праздникам заставляли своих актеров играть по десять сеансов (я не преувеличиваю!). Да еще по две, по три роли с переодеванием и с перегримировкой. И все это в маленьком душном помещении (проветривать некогда, следующий сеанс напирает), перед публикой, не снимавшей пальто и калоши, да еще в большом проценте пьяной по случаю праздничка!..

Представляете себе каторжный труд этих актеров и художественный уровень их игры? Впрочем, об этом никто и не думал. Актеры набирались числом поменее, ценою подешевле. Программы дублировали репертуар лучших театров, но как! На языке этих театров «дублировать» значило воровать. Кстати говоря, эта «славная» традиция сохранилась и до наших дней среди некоторых работников эстрады, «дублирующих» репертуар друг у друга.

Одесский театр миниатюр в 1914—1915 годах был, надо сказать, показательным. И актеры и репертуар — на высоком уровне, но директор… Директоров, точнее говоря, хозяев было целых три. Главный из них — бывший арендатор вешалки в кишиневском карточном клубе, второй — муж красивой женщины и третий — брат популярной певицы. Не правда ли, превосходные анкетные данные для театральных деятелей!

Ко мне обратился с предложением «сыграть новенькое» главный деятель — гардеробщик из Кишинева. Я рассказал ему в нескольких словах сюжет своей пьесы «Сплошной скандал», и мы договорились о репетиционных сроках и о дне первого спектакля; но он внезапно заболел, и материальные условия я оговаривал уже с остальными директорами — мужем красавицы и братом певицы.

И вот когда премьера была назначена через три дня и выпущена афиша, вечером звонят мне по телефону: главный директор выздоровел и просит меня прийти в театр.

И происходит такой диалог:

— Ну как, Алексей Григорьевич? Интересно получается?

— Трудно сказать… Актерам нравится.

— Это хорошо, что нравится… (Пауза.) Ну а в чем там дело?

— Приходите завтра на репетицию — посмотрите.

— А смешно?

— На репетициях смеются.

— Смеются? Это хорошо. (Пауза.) Сколько вы с нас берете?

— А разве вы не знаете? Семьдесят пять рублей в вечер, но сюда входит и режиссерская работа.

— Чего так дорого? Возьмите пятьдесят.