Чтение онлайн

Казалось бы, такое удачное начало, потом (и это знают все артисты эстрады) еще более счастливое продолжение: Ножкин с успехом читает монологи, поет куплеты. Он автор всего, что сам читает и поет, и многого, что читают и поют другие, он выходит в самые первые ряды, его знают и любят, и вдруг… Ножкин уходит с эстрады. Почему?

Он снимается в картине «Ошибка резидента» и опять-таки сразу выдвигается в первые ряды киноартистов, но не уходит, а продолжает сниматься. Без передышки! А так как кино — не эстрада, будем надеяться, что это содружество будет длительным и плодотворным… Но все-таки, почему он ушел?.. Не потому ли, что он хочет быть абсолютно уверенным, что не натолкнется на нежелание уважительно разговаривать…

Ежедневно читаем мы в газетах, в журналах о том, что профессию человека должна определять его склонность, что учителем, сталеваром, продавцом, чабаном молодой человек должен становиться по призванию, только тогда из него получается полноценный работник. Так ведь на эстраде в сто раз больше должны решать тяга, влюбленность и, конечно, способность, а не принцип покрытия нехватки!

По всему по этому я завидую нашему цирку: за шестьдесят с лишним советских лет он из почти неуважаемого стал очень уважаемым! А почему? Потому что в цирке нет случайных людей, там сверху донизу работают артисты и педагоги, влюбленные в свое искусство, понимающие его, умеющие работать и заставлять других работать до седьмого и четырнадцатого пота! Никакого дилетантства. Высокий профессионализм. Там не предложат талантливому фокуснику выступать в качестве укротителя львов, потому что фокусников много, а укротителей не хватает!

А на эстраде, в частности в конферансе, вырождение жанра… Лет десять назад Ан. Макаров в «Комсомольской правде» в большой, правильной, может быть слишком злой, статье об эстраде писал:

Правильно, но слишком, мне кажется, мрачно и без указания выхода из этого трагического положения. А выход есть. Я уже говорил об этом, а теперь позвольте привести конкретный пример. Есть на московской эстраде конферансье Владимир Долгин. Он — фокусник, отличный фокусник. А мог бы быть и отличным конферансье. Он обладает всеми качествами, необходимыми для этого амплуа. У него на сцене мягкий, приятный тон, располагающая улыбка, он весело, без нажима шутит и, что главное для конферансье, сразу, с первых слов становится «своим человеком». Вот он показывает свой первый, очень занимательный фокус, вовлекает зрителей в разговор, поддразнивает их, делает их соучастниками театрального действа, то есть во время своего номера он и фокусник и конферансье.

Но вот номер веселого Долгина-фокусника закончился, тут бы остаться на сцене Долгину-конферансье, но, увы, улыбка исчезает, фокусник… раскланивается и, уходя, скучно бормочет: «Теперь посмотрите то-то и то-то». А после того, как вы посмотрели «то-то и то-то», он показывает еще более интересные фокусы и… опять «то-то и то-то».

А зачем? Зачем он разодрал свое выступление на куски и стал называться «конферансье»? На этот вопрос ответить нельзя. А вот на вопрос, почему он это сделал, ответ есть: потому что конферансье не хватает и эстрада хватает любого, согласного если не быть, то хоть называться таковым! И я ясно представляю себе, как разные «завы» соблазняли его: «почему бы тебе», «ведь у тебя»… Что обиднее всего, Владимир Долгин может быть первоклассным конферансье, оставаясь фокусником! Что бы ему, поговорив в его шутливой манере с публикой о фокусах, в такой же манере представить артиста, потом опять фокусы и опять не «то-то и то-то», а несколько интересных слов о грядущем! И спасибо ему скажет эстрадный народ!

Пусть не подумает читатель, что я приглашаю конферансье к развернутым характеристикам артистов, расхваливаниям, нет, — реплика, броская шутка, и чем короче, тем лучше. Ведь на эстраде количество редко переходит в качество, меж тем многие, даже хорошие конферансье исполняют, исполняют и исполняют… все, что умеют, не боясь осточертеть публике, соконцертникам и… себе. Перефразируя Пушкина, я бы сказал: «Чем меньше публику мы мучим, тем легче нравимся мы ей».

Ни меня, ни зрителей не огорчает конферансье-умелец, если он умелец первоклассный! Показывает много и хорошо! Но если он таков, тогда он… Райкин, и тогда я иду на Райкина! А если я иду на концерт «вообще», тогда дело меняется, тут уж переконферировать вредно.

В самом деле, певцу в концерте полагается спеть две-три песни и уйти. Игорь Ильинский уходит, прочитав две басни, и возвращается только после настойчивых требований. Замечательная балерина Екатерина Васильевна Гельцер, с которой я много раз встречался в концертах, как-то сказала мне:

— Знаете, когда я танцую в балете в Большом театре, сколько бы я ни находилась на сцене, всегда чувствую заинтересованность зрителей, но когда выступаю там в концерте — пока дойду до середины этой огромной сцены, чтобы только начать танцевать, мне кажется, что я уже надоела публике!

— Что же, — скажет мне оппонент из зала, — то балерина, а то конферансье! Пускай говорит, сколько ему нужно, лишь бы интересно! Еще прусский король Фридрих Первый сказал: «Пусть каждый спасается на свой лад!»

— Нет, уважаемый товарищ, тогда у нас получится «концерт наоборот», то есть не конферансье между артистами, а артисты между конферансье!

— Ну и что? — может возразить опять оппонент. — Концерт идет, артистов принимают, конферансье смешит, — чего ж вам еще? «Свет решил, что он умен и очень мил»!

А я опять — нет-с! Не помню только — где сказано, в Евангелии, или в Талмуде, или в Коране: «В многоглаголаньи несть спасения»! Видали вы конферансье у мима Марселя Марсо? Он вообще молчит, молчит в течение всего вечера, а уже с половины концерта его появления с плакатиками в руке вызывают аплодисменты!

За свою долгую жизнь на сцене я испытал трудности актерства, режиссуры, драматургии, педагогики, конферанса — всего, кажется, хлебнул — и смело утверждаю, что всего труднее конферанс.

Мне не раз приходилось вести концерты для артистов Московского Художественного театра. Однажды после такого концерта Константин Сергеевич Станиславский и Мария Петровна Лилина предложили нам, участникам концерта, выпить по чашке чаю. За столом Константин Сергеевич сказал мне:

— Всякий раз, когда я слушаю вас, я удивляюсь, как это вы… выходите без текста… Если бы меня вот так… оставили наедине с публикой… без выученного, я бы умер от разрыва сердца…

Да, трудная у нас профессия. …Собственно, не у нас, а у них — я ведь уже тридцать лет не конферансье, и если выступаю, то случайно… Концертов я уже давно не веду, но меня как активиста Центрального Дома актера и Центрального Дома работников искусств иногда просят: «Алексей Григорьевич, скажите несколько слов перед началом» или «Скажите несколько слов после окончания», — я и говорю эти «до» и «по», а просят-то не заранее, а тут же, или в антракте, или в конце вечера, или даже издали, жестами показывая: «нужно, ну вот как необходимо»… И я иду и говорю свое «по»…

Кстати, попытаемся разобраться, что же такое экспромт в конферансе? Принято считать, что это о т в е т на брошенную из зала реплику или пресловутый «разговор с залом». Да, такой экспромт, если он остроумный, вещь хорошая, нужная, его даже иногда потом цитируют, но это отнюдь не н е п р е м е н н ы й компонент, это редкий эпизод, случайность, а не основное в работе конферансье.

Что же основное? Мне кажется — и м п р о в и з а ц и я — «особый вид творчества б е з п р е д в а р и т е л ь н о й п о д г о т о в к и». Это родная сестра экспромта, но не такая… заносчивая! Ведь если реплика веселая, задорная, экспромт-ответ всегда должен переиграть, переострить, а если реплика бестактная, дерзкая — отомстить. Такой бой, повторяю, редкое явление, а импровизация — ежедневный непременный компонент конферанса: в концерте, который ты ведешь сегодня, есть артисты, новые для тебя, — тогда ты расспрашиваешь их, разузнаешь п р о них и идешь говорить о н и х; или твои старые знакомые сегодня выступают в необычной для них манере. Все это темы для импровизации, и, если тебе удалось без предварительной подготовки интересно о них поговорить, хорошо подать их, — ты импровизатор (но не экспромтист)!

А если даже ты не умеешь импровизировать, это вовсе не значит, что ты плохой конферансье! Нет, если ты конферансье-актер и у тебя заготовлен и проверен разговор о певице, шутка о жонглере, злые слова об ультра-модно-нелепых танцах — сыграй эти интермедии и репризы так, будто эти твои сравнения, наблюдения, шутки т о л ь к о в о т т е п е р ь н а с ц е н е п р и ш л и т е б е в г о л о в у, будто ты подыскиваешь слова… И ты — импровизатор! И тогда зритель, даже если уже слышал от тебя эту репризу, с удовольствием улыбнется, — ведь если мне рассказывают анекдот, который я уже слышал, но анекдот и рассказчик талантливы, — я опять смеюсь…