Чтение онлайн

Мысли о происхождении жизни иногда гасили его тоску по Опарне. Микроб к микробу – вот что такое местная жизнь и смерть. Любовь не имеет значения – это лишь изощренное эволюционное приспособление. Не более. Подобные мысли утешали его, но ненадолго. Так или иначе, он понимал, что Опарна – бесспорное вдохновение в его возрожденных усилиях довести Шаровую миссию до конца. Она глубоко увлеклась проектом, стала сердцем его команды. То было важнейшее время в ее профессиональной жизни. И поэтому, несмотря на неудобства безответной любви, она не оставила Институт. Любой серьезный сбой в проекте разочаровал бы ее, а его опозорил перед ней. И потому он наказал своему уму: как бы то ни было, шар должен взлететь и потом опуститься, а пробы воздуха следует изучить. Эта решимость заставляла его работать, как одержимого. Он вкалывал в сиянии старой неизлечимой веры во внеземное происхождение жизни на планете, в страхе потерять Опарну навсегда, в мучительной однозначности, что выбора у него нет и он ее потеряет рано или поздно, в смятении, что именно жена значит для мужчины, в горестном послевкусии ужасной пищи, которую приносил ему Айян Мани, и в смертельной усталости бессонницы. Наконец, через восемь дней после похоронного отсутствия Лаваньи, что-то в нем лопнуло.

Он спихнул на пол все, что было перед ним на столе, и встал с кресла. Он не ведал, который сейчас час, и ему было плевать. Он знал, что Опарна в подвале. Должна быть там.

Он прошел через давно покинутую Айяном приемную. Громыхали призраки-телефоны, факсы срыгивали бумагу. Коридор безлюден. Он простирался сверхъестественным мостом к осенней любви. Было слышно, как лифт тужится и рассылает эхо. Ачарья прошел меж побеленных стен, ощущая тревожность вторжения в юное тело, которое уже вот оно, в конце этого узкого коридора. Он ощутил бешеную ярость – за то, что эта женщина вытолкнула его из твердыни достоинства, которую другие строили ему десятки лет, в ад страдания, где старики вроде него ползали на брюхе и молили молодых женщин об одном лишь благосклонном взгляде. Но действительно бесило его болезненное подозрение, что вот сейчас, в его преклонные годы, к нему пришла настоящая любовь.

Всего несколько недель назад он пребывал в покое, считая любовь кратким незрелым возбуждением, какое он когда-то чувствовал к Лаванье в свежести их брака. То было просто и безболезненно. Никакого преследования, никакой борьбы. Лаванья была рядом с утра, была и вечером, а в некоторые ночи по своему усмотрению обнажалась. Любовь, как ему всегда казалось, была договоренностью. Он не сомневался, что пьяницы-поэты преувеличивают ее горести. Но теперь он ощущал ее муки и безумный страх отвержения.

Он распахнул дверь в лабораторию. Там было почти темно. Опарна сидела на полу у главного рабочего стола, заполнявшего половину комнаты. Она выключила весь свет, кроме маленькой тусклой лампочки прямо над столом. Лампочка отбрасывала от микроскопов и других оптических приборов великанские тени, и они словно затаились в ожидании, как любопытствующие соглядатаи. На Опарне были джинсы и длинная сорочка насильственной скромности. Волосы забраны назад. Он подошел к ней и встал, прикасаясь коленом к ее плечу.

– Зачем вы так со мной? – спросил он.

Она не ответила. Он потянул ее вверх за руки и поцеловал – или укусил (не запомнил). Они рухнули на пол кучей-малой, целовались, лизались и боролись. Он содрал с нее сорочку, сдернул джинсы. Она буянила, не понимая, сопротивляется или содействует. Когда он снял с нее всю одежду, она затихла. Отвернулась от него в припадке стыда, уткнулась лицом в пол, закрываясь локтем от этого безумца, гордые груди желали упокоиться на полу, бронзовая спина вздымалась и опадала, как песчаная дюна в сумерках, длинные упругие ноги лежали безвольно.

Он потянул ее за плечо – повернуть к себе. Он хотел увидеть ее надменное лицо, теперь укрощенное и беспомощное, но Опарна упрямо держалась за ножку стола и зарывалась лицом в локоть. Он сгреб ее волосы в кулак и попытался заглянуть в лицо, уничтожившее его покой. У нее не осталось сил сопротивляться. Рука оставила ножку стола, плечи сдались, и она повернулась к нему, поверженная, исступленная. Волосы разметались, резинка в ужасе слетела и укатилась прочь давным-давно. Она закрыла глаза, и он удушил ее долгим, свирепым поцелуем. Попытался придержать ей ноги, но они блестели от пота, и ладонь его соскользнула. Она рассмеялась. Но ее одержимый смех превратился в стоны, когда он наконец сумел развести ей ноги и вторгся в нее с нечеловеческой силой. Атака была недолгой. Минута, не более, – и он пал ей на грудь и скатился на пол, отдуваясь и смеясь.

Он не знал, что подобное приятное насилие допустимо за пределами порнографии. Позабавленная улыбка на лице юной Лаваньи, этот вид терпеливого мастера дзэн, попускающего ученику его несовершенство, – вот каково лицо женской любви. Но сейчас все было иначе.

Опарна глядела на него, тяжело дыша, лежа на истерзанной груди. Они с Ачарьей смотрели друг на друга так, словно знали, что умрут, и смирились с этой смертью. Заговорили не скоро.

– Что мы наделали? – спросила она с улыбкой.

– Что мы наделали? – повторил Ачарья серьезнее. – Что дальше?

– Что дальше? Не воруй женскую реплику. Это недопустимо.

– Это женская реплика?

– Конечно. Но вообще пока рано ее произносить. – Она перекатилась на бок и положила голову ему на грудь. Он почувствовал, как ее палец ощупывает ему пуп. – У тебя такой большой пупок, – сказала она. – И такой глубокий. И в нем войлок. – Она показала ему, что там нашла. – Жена в отъезде?

– Да, – сказал он. – А ты, похоже, опытная.

– В чем?

На этот вопрос все ответы были по чему-то неудобные.

– Сколько у тебя было любовников? – спросил он.

Она уставилась в потолок, поигрывая прядью волос.

– А правда, что мы применяем десятичную систему счисления, потому что у нас десять пальцев?

– У большинства из нас двадцать пальцев.

Она на мгновение растерялась, но быстро парировала:

– Я про руки.

– Тогда да, – ответил он. – С чего вдруг ты про десятичную систему?

– Я считала своих мужчин, – сказала она, – и десяти пальцев мне мало. – Она приподняла голову – заглянуть ему в лицо. – Тебя раздражает, что я спала со столькими мужчинами?

– Да. Я их всех ненавижу, – сказал он.

– Очень мило с твоей стороны говорить такое женщине, – отозвалась она.

Опарна смотрела на него нежно. Он походил на громадного уютного тюленя. Взгляд его, обыкновенно пылкий и яростный, теперь сиял рассеянным светом обожания или благодарности. Они молча пролежали на полу больше часа. А потом ей что-то пришло в голову.

– Тогда на лекциях, – сказала она, – помнишь, ты произнес речь?

– Ты была там?

– Да. Пришла тебя вожделеть. Ты тогда кое-что сказал. Ты сказал: «Вероятно, мы не в силах понять физику на квантовом уровне без понимания кое-чего другого, что ныне физикой не считается. Например…» И потом умолк. Я подумала, ты хотел что-то сказать, но решил, что не стоит.

– Все так очевидно?

– Что ты хотел сказать?

Он сделался задумчив и отрешен. Она уставила подбородок ему на грудь и попыталась прочесть его лицо. Красивые губы, подумала она, полные и даже самоуверенные, что ли. Такие примут поцелуй женщины как заслуженный. Ее это задело. Надо было заставить его страдать подольше, прежде чем сдаться. Пусть не думает, что она его по праву, как Нобелевская премия или что-то в этом духе.

– Говори, – сказала она.

– Есть вещи, которые такому мужчине, как я, нельзя говорить на людях, – сказал он. – Есть вещи, от которых физика отказывается. Поэтому я и не мог тогда это произнести.