Чтение онлайн

Командир роты снова отказался переписывать.

— Ладно, не хочешь по-хорошему, смотри, не пожалей потом. А сейчас неси мне ее, я сам перепишу.

Проверку мы сдали успешно, и я убыл в очередной отпуск, а потом поехал в академию для сдачи вступительных экзаменов. Когда вернулся в часть за расчетом, узнал, что «перспективного» лейтенанта в обход существующей очередности на выдвижение уже назначили на должность командира танковой роты, вместо своего ротного, а старший лейтенант Паремский был отправлен в Афганистан. А еще через несколько месяцев услышал, что Геннадий получил назначение в Ленинград на новую вышестоящую должность, а следом за ним — в Политуправление военного округа, тоже на повышение — ушел и его отец, бывший заместитель начальника политотдела армии.

…Когда я вернулся из Афганистана, меня пригласил в гости живущий со мной в одном подъезде полковник Тропин, начальник химической службы армии. Хороший офицер, порядочный человек. Он и его семья бескорыстно помогали моей, когда я был на войне. Я уважат его, мы иногда даже вместе собирались за праздничным столом. Отношения между нами, несмотря на разницу в возрасте и служебном положении, были дружескими.

Когда я пришел к нему, полковник достал бутылку дорогого коньяка, хрустальные фужеры, выставил на стол закуску. Потом, как-то тушуясь, спросил у меня:

— У тебя чья подпись стоит в орденской книжке?

— Секретаря Президиума Верховного Совета СССР Георгадзе, — недоумевая, ответил я.

— У меня — тоже.

С этими словами он достал из шкафа стандартную красную коробочку, вынул из нее орден Красной Звезды, орденскую книжку и протянул их мне. Волнуясь, видимо, все-таки чувствуя себя неловко передо мною, рассказал, как в одном из гарнизонов армии возникла критическая ситуация с банно-прачечным обслуживанием личного состава части. Тогда командующий дал лично ему «спецзадание»: возглавить и в указанный срок закончить строительство бани в том гарнизоне. Потом он был ответственным за строительство так называемого «генеральского домика» в заповедной пограничной зоне Карелии. Везде с поставленными задачами справлялся успешно и в срок.

— Ты же знаешь, что и по службе у меня всегда все было хорошо, вот недавно и вручили. Давай, обмоем! — И он залпом выпил содержимое фужера.

Я ничего не имел против организаторских способностей и личных деловых качеств полковника, всегда радовался, когда в приказах командующего о поощрении личного состава армии звучала его фамилия. Он, несомненно, был достоин самой высокой похвалы, даже награждения орденом, к примеру, «Знак Почета», которым награждали офицеров за «целину», или любым другим, но только не Красной Звездой. Такими орденами на войне награждали погибших, да и воюющим они доставались очень дорогой ценой. И неужели одинаковой наградой можно было автоматически признать равенство выполнения интернационального долга и мирного «спецзадания»?

Перед глазами стояли десятки красных коробочек, награды из которых крепились на пропахшие потом, застиранные и выцветшие под палящим солнцем солдатские и офицерские хэбэ, отправлялись спецсвязью в военкоматы для вручения их семьям погибших.

Я глядел на его ничем внешне не отличающийся от моего орден и думал: какой разной ценой они зарабатывались и какое это кощунство «верхам» поступать так, как делают они в этом вопросе!

Раньше я не задумывался о наградах, но после Афганистана, видя на груди не воевавших офицеров колодки престижных орденов и медалей, стал рассуждать о их моральной и человеческой цене. Думал о том, что каждому по-своему везло и везет в этой жизни, и у каждого из нас в ней свое «спецзадание», а кто и как выполнил и выполняет его, рассудит Время, Бог и Совесть.

Часто анализирую ситуации, когда, пройдя жестокие испытания войной, многие афганцы морально и физически сегодня гибнут. Погибают в этой мирной жизни, не сумев принять ее такой, какая она есть!

Проходят годы. События тех лет ежесекундно прокручиваются в памяти, словно кадры бесконечной кинопленки. Радость мирной жизни, о которой мы мечтали там, омрачалась разочарованием несбывшихся надежд. Ничто не радует. Иногда очень сожалею, что остался жив. Мечусь в поисках чудодейственного лекарства, чтобы облегчить свое физическое состояние и успокоить душу. Перепробовал все, только нет успокоения мне и тысячам мне подобных, и с каждым днем все больнее и тяжелее на сердце. И виной всему — та моя война и память о ней. А она, как раковая опухоль, когда твердо знаешь, что облегчение не наступит уже никогда и что исход всего этого будет лишь один. Дело только во времени и силе мучений, которые испытывает больной в дарованные ему судьбой оставшиеся дни его жизни…

Лет через пятнадцать после возвращения из Афганистана, бесконечных поисков работы и построения «карьеры» школьного учителя, я наконец-то вырвался отдохнуть на черноморское побережье. Разместившись на частной квартире, за которую бодрая бабулька содрала с меня приличную сумму, я побежал на пляж, к морю. Много ли мне, бывшему солдату, нужно? Бросил на песок большое пляжное покрывало, стащил с себя шорты и майку и, оставшись в одних плавках, блаженно растянулся на пестрой ткани. Летняя жара томила, располагала к безудержной лени. В широком круге играли в пляжный волейбол загорелые парни и девушки. Неподалеку два пожилых приятеля, абсолютно презирая тридцатиградусную жару, пили водку и трогательно ухаживали друг за другом, подсовывая один другому то кусочек огурчика, то разломленный пополам чебурек. Оглушительно пищали, удирая от нападающей морской волны, дети. Грузин, дочерна выжаренный солнцем, моложавый, с лысиной во всю макушку и носом, напоминающим банан, пытался заигрывать с белокожей блондинкой, видимо первый день как приехавшей с «северов», а она сама не определилась еще: интересует ее грузин как кавалер или просто смешит.

Мне же лень что-либо делать. Пить не хочу, есть не хочу. Читать невозможно – слишком яркий свет сливает буквы на странице. Общаться ни с кем не хочется. Очень жарко. Вот муравьишка забрался на мою руку, суетливо дополз до локтя, перелез на живот, защекотал лапками кожу, соскользнул, упал на песок и опять упорно полез по кисти. Я стряхнул его обратно в песок, прижал пальцем. Муравей завяз в крупных песчинках, замер.

Черноморский ветерок. Песок слегка бьет крупинками по телу. Сплошное удовольствие. Как можно сравнивать эти два песка – крупный, курортный, морской и афганский, сыплющий мелкой, словно мука, пылью?

И этот муравей, и бьющие по телу песчаные крупинки…

Я лежу в пыли, вжимаюсь в нее, стараюсь занять как можно меньше места в мире, втиснуться в небольшую выемку, продавленную моим телом. В меня, в наш взвод стреляют. Плотно, очень грамотно ведут огонь. Не дают встать. Уголком глаза вижу большого жука-скарабея. Вспомнил и его название, и легенду, связанную с ним и великим полководцем далекого прошлого. Вот ведь, не стал древний завоеватель пересекать путь жуку, и мне не хочется. А что, если все же раздавить его? Я – Человек, а он – жук. Тогда можно будет пересечь волшебную черту, отделяющую меня, нас всех, от победы или смерти? Но не стал я давить жука. Вдруг подумалось, а что, если какая-то высшая сила, Бог, также наблюдает за мной – букашкой в этой пустынной местности. Ну что ему стоит взять и прихлопнуть меня, как я собирался сделать это с жуком? Не тронул я жука, пожалел…

Может быть, поэтому и меня пожалели там, наверху? Выскочил тогда наш взвод весь целехонький из переделки, без царапины. Выручили «вертушки», ударившие по душманам. Бог весть… Бог есть… Да и вообще… Пора окунуться.

Разомлев от морской неги, я встал, потянулся, разгоняя кровь и разминая мышцы, и чуть не рухнул опять на песок от громкого голоса, прозвучавшего совсем рядом.

Голоса из далекого прошлого, который мы, молодые солдаты, ненавидели и обожали. Голоса, который заставлял нас делать все: мести плац, чистить картофель, совершать марш-бросок, подтягиваться на перекладине, стрелять по мишеням и по врагу, отжиматься и приседать до полного изнеможения. Голоса, поднимавшего нас в атаку, провожавшего в госпиталь и встречавшего по возвращении в полк, в роту, во взвод.

Голоса, который при прощании с дембелями уверял, что все теперь у нас в жизни получится. Так вот, этот самый Голос приказал:

– Пловец! Упал! Отжался!

Пловец! Так меня называли там, в Афганистане, потому что до армии я успел заработать звание кандидата в мастера спорта по плаванию.

Услышав команду, мое тело, забыв годы «гражданки», готово было послушно упасть на пляжный песок, пружиня руками о земную твердь, поднимая и опуская погрузневшее тело. Мозг забыто привычно начал отсчет: