Чтение онлайн

Впрочем, если бы не замполит, майор Дубов, и не масса проверяющих из штаба ОКСВА и ТуркВО, мы бы горя не знали и в кроссовочках. Вот ведь удобная обувь. Мягкие, легкие, не скользят по мокрому камню или траве. Красотища. Только нельзя их носить, вот в чем штука. Вернее, можно, но нельзя, чтобы политическое руководство видело такое вопиющее нарушение уставных норм. Армия на то и армия, чтобы многое неудобно было, зато – по-уставному. Так что летели наши «Ботас», «Пума», «Ромика» и «Адидас» в разрубленном виде в мусорные кучи, которые с одобрения Дубова поливались керосином и поджигались руками нарушителей формы одежды, то есть нашими руками.

Год назад получили с мужиками новые ботинки. Говорят, что фасоном они очень уж похожи на зэковскую обувь. Не знаю, не видел, сравнивать не с чем, да и не хочется, честно говоря. Только думается, что фасончик все же изменить требовалось. Человек за решеткой разве истопчет за пару месяцев новые ботинки? Куда он в них ходит? На прогулку, в промзону? Разве что в побег бездумно в них уйдет, да и то при первой возможности сменит на что-то другое. А у нас обувка на полгода выдается, носи до срока, хоть тресни. Только далеко не факт, что через полгода получишь новые ботинки. В лучшем случае старшина подберет что-то из своих запасов, менее заношенное, чем у нас, и не такое рваное, залатанное. Интересно, в армии вообще бывает новая обувь?!

Так что пришлось мне провозиться со старыми ботинками довольно долго. Искал дратву, у старшины оказалась только шелковая нить. Тоже мне, хваленый рачительный хозяин! Нашел у ребят из зенитного дивизиона. Прошил несколько раз те места, где ботинки вот-вот могли порваться. Наклеил на подошву клеем БФ несколько кусочков матерчатой наждачки – хоть как-то будет цепляться, если что. А то подошвы истерлись до такой степени, что скользили даже просто по сухому камню. Да и наплевать – взял бы с собой «на войну» кроссовки, не впервой ведь таскать в рюкзаке, переобуваться, как только скроешься с глаз Дубова, ну и перед возвращением прятать. Только не в этот раз. Тут уж замполит был принципиален во всем. Ожидался приезд к нам в полк больших звезд, чуть ли не из самого Минобороны. Вот и ушли мы в уставном прикиде воевать, мать его!

Кулаков отсмеялся, хлопнул меня по затылку ладонью, сунул еще одну сигарету, взамен сгоревшей до фильтра.

– Ты, Серега, ни хера не мыслишь в тактике! Сколько учить можно: перекатами нужно, бежать под разными углами, менять бег… – Он замолкает, явно читая в моих глазах: «Да пошел ты, товарищ капитан!» Еще раз шлепает ладонью, теперь уже по макушке раскаленной солнцем каски. – Ладно, отдышись и дальше пойдем.

Только теперь я успокаиваюсь; нервная дрожь уступает размягченности тела, ноги становятся ватными, руки едва слушаются. Вытягиваю изо рта свежеприкуренную сигарету, недоумеваю, когда это она истлела до фильтра, а я так и не насытился никотином. С удивлением вижу след ожога на ребре правой ладони, вспоминаю, что ожегся о пулемет духов. Запоздало дую на покрасневшую кожу, чувствую, что болит серьезно, сукровица и прозрачная жидкость выступают на ладони. Блин! Тянусь к «лифчику», чтобы вытянуть бинт. Ага… какой лифчик? Я же его вместе с броником оставил там, за камнем. А вот фляжка со мной. Снимаю ее с ремня, отвинчиваю крышку, резко втягиваю воздух в себя, когда касаюсь парусинового загрубевшего чехла обожженной рукой, чертыхаюсь и пью заваренную на верблюжьей колючке противно-теплую воду.

«Ха, а ведь дедовщины никто не отменял», – как-то равнодушно думаю я. Вижу, что ко мне вновь подходит Дизель, притащил мой бушлат, разгрузку и бронежилет. Протягивает гранату, что лежала в моем укрытии, и пачку «Охотничьих».

– Ташакур, Сержик! – киваю ему. – Спичку дай.

Наконец-то ощущаю в легких крепость табака, закрываю глаза, глубоко затягиваюсь. Все, надо собраться, а то так и не доживу до родительских пельменей, шлепать нам еще далековато. Скептически смотрю на ботинок, куда уж в нем дойдешь!

Из-за угла дота выходит Кулаков, протягивает мне мягкие чувяки – сапоги такие – на тонкой кожаной подошве:

– Ну-ка, примерь!

Я вижу на коричневых голенищах разводы.

– Вот спасибо, товарищ капитан! – щерюсь в улыбке, принимаю сапоги от ротного, листвой размазываю кровавые следы, стягиваю с себя ботинки и с сожалением забрасываю их в кусты.

Сапоги оказались впору. Странно… с моим-то сорок пятым тут маловато обуви. Нормалек. Мягко, комфортно, только сквозь подошву ощущаю почву. Ничего, с этим жить можно, более уверенно за землю цепляться буду.

Натягиваю на себя сбрую, обхожу дот, с обратной стороны вижу вход-лаз у самой земли, заползаю в него. Надо же полюбоваться на дело своих рук!

Особо там и смотреть нечего. Как я и предполагал, Лиса засадил пулю в башку духа. Вон большое кровавое пятно почти под потолком, правее верхней бойницы хорошо видно от солнца, нагло влезшего внутрь дота. А вот и сам дух, что пораскинул мозгами от снайперской руки. Лежит в уголочке обезбашенный. Мои трое у противоположенной стены лежат, посечены осколками очень уж убедительно. Тот, что в пакуле был, половину рожи потерял от взрыва; так и замер, прижал руки к лицу. Чалмастый, видимо, был еще живым; кто-то из наших добил его выстрелами, что мы слышали с Кулаковым. Лысый лежал грудью вниз; лужа крови застывала под ним, рубиново мерцая на свету. Тяжелый запах крови, человеческих испражнений, пота, отстрелянных газов и однотонный гул мух замутили голову, тошнота подкатила к горлу. Я сдержался, сглотнул ком, пошел к выходу. Рядом с лазом, согнувшись в конвульсиях рвоты, головой к стене скорчился Дизель. Шохрат и Малец рассматривали трофейное, мало на что годное, оружие. Ствол «РПК» согнулся углом под тридцать градусов, автоматы покорежило взрывом тоже неслабо. Кулаков вынул из оружия затворы, сунул в карман «лифчика».

– Все. Уходим! – Посмотрел на часы. – До заката нужно быть на месте.

Ребята вытянулись цепочкой. Лиса подгонял зазевавшегося Сержика, добродушно толкая его в спину прикладом винтовки.

Я шел следом за ротным. На узкой тропе, тянувшейся среди зеленки, меня нагнал Малец:

– Конт, держи. Твое! – И сунул мне в руку что-то увесистое, длинное.

– Ага, спасибо, Леха! – кивнул я и на ходу затолкал предмет под броник, не выказывая никакого интереса.

У Мальца от возмущения даже лицо вытянулось, но он понятливо кивнул, обогнал меня и встал впереди. Однако я видел, чувствовал по его спине, что он недоволен отношением к своему подарку.

Шли мы быстро, но аккуратно. Кулаков возглавлял колонну. Теперь мы ушли с тропы, переметнулись через дорогу, скрывались за нагромождениями камней, тянули к другой, противоположной зеленке. Наконец, углубились в нее. Торопились мы сильно, поскольку нужно было наверстать упущенное время, потерянное при стычке с духами, да и опасались того, что на звуки боя к доту могли подтянуться вражины, дабы оказать помощь защитникам дота. Отмахали мы достаточно, прежде чем где-то там, за спиной, довольно далеко уже, бумкнули разрывы.

– Вперед, мужики! Вперед, – еще сильнее заторопился капитан. – Уходим. Не хватало нам на пятках бородатых!

«Ха, а Дизель-то – наш человек! – размеренно, в такт шагам, думал я. – Гляди-ка, сам харч метал, а все же успел растяжек наставить. Молоток, Сержик!»

Словно в подтверждение моих мыслей, где-то далеко жахнул еще один разрыв, за ним – следующий.

– Товарищ капитан! – радостно завопил Дизель. – Сработало… вай, сработало! Я же после первой растяжки протянул еще одну на тропе, рядом слева. А они… ы-ы-ы-ы… купились!

– Да заткнись ты, чудило! – пнул носком ботинка под зад радостного сапера Лиса. – Дойдем до места – порадуемся…

Узбек где-то позади промурлыкал:

– Парень песню поет о девчонке одной, а о ком он поет, отгадай, вместо имени милой он хочет сказать: долалай, долалай, долалай…

Хе-хе, тоже распелся, инопланетянин. Но все равно как-то веселее на душе стало, и, думается, не только мне одному.

Я шел словно во сне. Как-то не верилось, что все произошедшее совсем недавно случилось со мной. Тело было уставшим, но очень отзывчивым на жизнь. Теперь хотелось двигаться быстро, целеустремленно, дышать полной грудью, ощущать покалывание камней, щепок, каких-то осколков сквозь подошву духовских сапог; даже хлесткий удар ветки по лицу в зеленке не вызвал раздражения, ожог на ладони радовал полнотой ощущения. Я – жив!