Чтение онлайн

С утра на стадионе был первый пионерский праздник в истории этой страны. Тридцать тысяч афганят заполнили трибуны. Открытие припозднилось, конечно: попробуй-ка, совладай с такой толпой!

Пионеры маршем прошли по дорожке стадиона, два очень смешных клоуна вели под руки «американский империализм». Отчеканили шаг «суворовцы», потом вышли на поле гимнастки. Все очень просто, почти примитивно, но — впервые, а потому трогательно. Финальный аккорд и вовсе вызвал всеобщий восторг: в центр стадиона приземлились по очереди пять парашютистов из Клуба юных друзей авиации, среди которых, между прочим, была одна девушка. Трибуны, увидев это, неистовствовали. Барышни постарше, сидевшие в верхних рядах, даже забыли на миг о газетах и платках, которыми на протяжении всего праздника стыдливо прикрывали колени.

Чуть в стороне от трибуны для почетных гостей скромно сидел человек с грустными усами — Толя Завражнов, комсомольский «мушавер», [127] приехавший сюда из «Орленка». Весь этот праздник, как, впрочем, и вообще все, что связано с этой ребятней в пионерских галстуках, — придумал он.

В Афганистане теперь тысячи наших «мушаверов»: во всех силовых структурах, в партии, в профсоюзах, в жэках и даже в зоопарке они советуют афганцам, как им дальше жить, работать и строить светлое будущее. Если бы так, как Толя Завражнов, пусть бы себе советовали!

Вместе с правдистом Вадимом Окуловым, моей главной афганской «нянькой», и известинцем Германом Устиновым улетели в Кандагар и застряли там на неделю: нет погоды, все полеты отменены. Собственно, прилетели мы разузнать хоть что-нибудь об американце Чарлзе Торнтоне, который погиб на днях, когда наш спецназ расстрелял из засады очередной «духовский» караван.

История с американцем какая-то мутная. Труп его будто бы исчез наутро после ночного боя, а вещи остались. Корочки репортера газеты «Рипаблик», штат Аризона, а еще фотографии, на которых он вместе с двумя другими европейского вида типами грузит «стингеры» на машину моджахедов. И еще дневник, на обложке которого рукой Торнтона выведено: «Мое имя — Абдулгафар»… Был ли он репортером, не был ли — Аллах ведает, но на днях таким «стингером» здесь был сбит афганский самолет, и все его пассажиры погибли. Зачем этот Торнтон позировал перед камерой с самонаводящимися ракетами в руках? Было ли это обычным журналистским пижонством или отчетом начальству о доставленном грузе, — теперь уже не узнать. Впрочем, судя по записям в его блокноте, Торнтон и сам уже был не рад, что ввязался в эту историю. Похоже, когда наши поняли, что убили американца, они сами решили избавиться от тела: на нет и суда нет. Упоминания же о том, что из засады работал русский спецназ, в официальных сообщениях, разумеется, не было: в газетах они проходили как «солдаты армии ДРА».

До Кандагара мы так и не доехали. Начальник местной оперативной группы КГБ, перед кем-то неведомым за нас «отвечавший», отказался везти наотрез, сослался на то, что после гибели американца на каждом километре дороги засады. Да и вообще решил не выпускать нас из аэропортовского городка, компенсируя наше вынужденное затворничество разнообразными развлечениями.

Вот, например, прямо на дом доставили для интервью странного бандита Исмата Муслима. Муслим когда-то учился в академии имени Фрунзе в Москве и там же был посажен в тюрьму за спекуляцию валютой. Вернувшись домой, несколько лет воевал на «той» стороне, а теперь вот «перековался». Когда обсуждал условия перехода на сторону правительства, попросил себе в замы армейского полковника. «Ага, — подумали люди, — если у него заместитель — полковник, кто же тогда по званию сам Исмат?!»

Высокий, усатый, — маузер на ремне справа, револьвер поменьше слева, дымчатые очки в золотой оправе, — он появился в сопровождении колоритной охраны: бородатых, перепоясанных пулеметными лентами, кровожадно сверкающих глазами пуштунов. Исмат будто сошел с экрана старого фильма о нашей Гражданской войне: он не за красных и не за белых, он сам по себе, и у него в отряде шестьсот сабель.

Когда мы закончили разговор, один из кровожадных пуштунов Исмата неожиданно бросился к нам, быстро залопотал по-русски о том, что ему здесь страшно, грязно и плохо и хочется обратно в Союз, где он учился в военном училище, а затем был направлен в Кандагар для укрепления политически незрелой армии Исмата Муслима, ныне члена Революционного совета республики.

Городок аэропорта построен еще в шестидесятых годах американцами. Клеймо «Сделано в США» стоит даже на фонарных столбах. И на «стингерах», которые сбивают самолеты с клеймом «Сделано в СССР», — две торговые марки этой войны.

К вилле, где мы живем, приставлен обслуживающий персонал: по-стариковски мудрый Баба, постоянно жующий «чаре» — легкий наркотик, что-то вроде анаши. Есть еще «рафик бача Дауд» — «товарищ мальчик Дауд», смешной парнишка с оттопыренными ушами. Еще — смышленый шестнадцатилетний симпатяга Измарай, с которым мы подружились. Все они готовили нам рис и кур, резали арбузы и мыли виноград, ухаживая по высшему разряду, едва ли понимая, кто мы такие и зачем пожаловали. По вечерам я подходил к костру, у которого колдовал Баба, он каждый раз просил водки, а потом обучал меня пуштунским словам, и все страшно радовались, когда я произносил что-нибудь не так на этом тарабарском наречии. Все это могло бы стать рассказиком. Там был бы и невозмутимый Баба, и яркие звезды в ночном кандагарском небе, и грязная лужа, из которой Дауд зачерпывал ведром воду для нашего чая, и огромные медные котлы, в которых кипел, булькал рис…

Как объяснишь тем, кто остался дома, что нет ничего необычного и особенно опасного в нашей жизни здесь? Обычная жизнь. Ну, летаем, конечно. Бывает, бухает и рвется что-нибудь неподалеку. Но — привыкаешь, «принюхиваешься», перестаешь обращать внимание. Просто живешь: работаешь, ходишь в гости, выпиваешь с друзьями…

Улетели на «Ан-12»-м. Места в пассажирской кабине мне не хватило, и пришлось пристроиться в грузовом негерметизированном отсеке. Было мне очень тяжко, даже не описать, как тяжко, — должно быть, так чувствует себя вытащенная на берег рыба. Я упал на грязный металлический пол в кучу афганских солдат и собрался умирать. А что вы хотите: 6400 метров над уровнем моря, воздух разряжен, а ниже спускаться никак нельзя. Ниже — проклятые «стингеры», которые привез сюда Чарлз Торнтон. Но его уже нет на этом свете, а я есть.

Впервые достал из шкафа костюм и галстук, привел себя сегодня в официальный вид. Александр Балан, руководитель группы комсомольских советников, оказывающий мне всяческое покровительство, внес меня в список приглашенных на церемонию награждения пионеров-героев, которая состоится в резиденции Бабрака Кармаля.

Перед дворцом стоит смешанный советско-афганский караул. Но это для проформы: все знают, что резиденцию Кармаля охраняют наши десантники, а лично его — «девятка», специальное подразделение КГБ, охраняющее и наших начальников дома.

Здесь красиво и чисто, аккуратно подстрижена листва на кустарниках, стены выложены фигурной кладкой. Прохладно, спокойно, мирно.

Пионеры сидят в маленьком зале — нарядные, торжественные, некоторые из них почему-то в смешных колпаках. Долго расставляют стулья вдоль стен для взрослых зрителей, которых, разумеется, больше, чем самих детей. Среди них мой знакомый, министр просвещения Каюми, милый, улыбающийся человек. Мы оказываемся рядом, и я, потеряв всякий стыд, прошу товарища министра поработать моим переводчиком. Кармаль говорил нараспев, очень просто и, разумеется, без бумаги. А потом прикалывал к детским рубашонкам орден Славы. Дети целовали ему руки и громко кричали: «Ура, Кармаль, дзиндабад!» Я попытался снимать, но был тут же отброшен в сторону толпой афганских репортеров.

Как жаль все же, что я глухонемой в этой стране.

Вчера вечером снова был обстрел. Ракеты шуршали над самым моим домом, взрывались неподалеку. Звенели разбитые стекла, афганские солдатики, которые охраняют Старый микрорайон, открыли бешеную автоматную пальбу, где-то рядом заработал пулемет. Один из снарядов влетел в окно соседнего дома. Соседи-афганцы по лестничной клетке заголосили, бросились в подвал. В подвал бежать не хотелось. Я решил отсидеться в коридоре моей квартиры, относительно безопасном, по моим представлениям, и стал считать ракеты. Когда шестая из них разорвалась неподалеку, раздался телефонный звонок. Москва. Мама.

— Как дела? Там очень опасно?

— Что ты, здесь полный порядок, потрясающе интересно, чудесные фрукты.

Ба-бах! Седьмая ракета прошуршала над крышей и плюхнулась вдалеке.

Подвернулся случай слетать в Джелалабад: туда шел «борт», на котором нашлись свободные места.

Перечитал сейчас эту фразу и понял: тот, кто здесь не был, в ней ни черта не поймет! Что значит — «подвернулся случай»? Что такое «борт» и как на него попасть? Ну, это просто: «бортами» здесь называют военно-транспортные самолеты. Попадают на них так: ты случайно узнаешь, что завтра в 7.00 в Джелалабад улетает армейский самолет. Или, к примеру, «борт» представительства КГБ. Дальше — просишь соответствующего начальника распорядиться насчет тебя. Как правило, когда в самолете есть места, нашему брату никто не откажет. Никаких билетов на рейс, разумеется, в помине нет. Армейские берут на борт вообще без всяких разговоров. «Представительские» смотрят в какие-то бумаги и тоже берут. До этого момента все просто, сложности начинаются перед самым полетом. Расписания никакого тоже нет, а есть полетный план, на который, во-первых, плевала погода, а во-вторых, иногда плевали и сами летчики. Афганская примета: если ты до полудня не улетел, можно на пару часов спокойно отлучиться домой. Ну, сами посудите: с какой такой радости экипаж должен лететь без обеда?! А после обеда перевалы затягиваются облаками, лететь становится небезопасно. Вот и жаришься часами на солнце у взлетной полосы вместе с такими же, как ты, бедолагами, — никаких тебе залов ожидания здесь тоже нет. Улетим сегодня? Не улетим? Нет ответа.