Чтение онлайн

В камерах по двадцать-тридцать человек. Рядом с матрасами стоят японские радиоприемники, сумки, термосы. Заключенные одеты кто во что горазд: от спортивных костюмов фирмы «Адидас» до немыслимого тряпья. Скученность, вонь, грязь. Где-то здесь, в одной из этих камер, уже несколько лет сидит, по слухам, советник-француз, сидят жена и дочь Хафизуллы Амина. Послезавтра, в соответствии с декретом об амнистии, около тысячи человек из них выпустят на волю. Собственно, по этой причине сюда и пригласили журналистов. Из тех, с кем нас познакомили, самым колоритным был командир отряда моджахедов из Герата, который уверял, что не способен убить и муху и что «сам великий Ленин» часто говорил: «Человеку свойственно ошибаться, но самое главное — уметь исправлять ошибки». Это очень типично, кстати: афганцы чаще всего говорят не то, что думают на самом деле, а то, что, по их представлениям, ты хочешь от них услышать…

В воскресенье я чудом остался в живых. Уже было направился на почту в Шахри-нау, где оплачиваю обычно телефонные счета, да раздумал, свернул на полпути. А на почте как раз в это время прогремел взрыв! Четыре человека погибли, десятка два ранены. Улица была уже оцеплена, но я каким-то чудом проскочил, добрался до места взрыва. Ни на почте, ни в соседнем здании Министерства внутренних дел не осталось ни одного целого стекла. Рваная пробоина в стене здания напротив почты обнажила то, что еще сегодня было чьим-то домом. Чудом уцелевшие часы, стрелки которых остановил взрыв.

Возле разрушенного забора индийского посольства солдаты-афганцы уже разбирали обломки. Рядом, подцепленный стрелой автокрана, поднимался над землей обгоревший, исковерканный каркас, в котором с трудом угадывались очертания «фольксвагена», — это в нем была заложена взрывчатка. У колеса автокрана рыжели, высыхая на солнце, пятна крови. Было похоже на Анголу, на тот взрыв у дома кубинцев в Уамбо, о котором я писал три года назад. Ну, не странная ли, в самом деле, профессия: рассказывать о взрывах и смертях? Впрочем, но ведь и о жизни — тоже.

Кстати, о жизни. В Кабуле ужесточают меры безопасности, вокруг нашего посольства на глазах растут бетонные надолбы.

— Запомните, — твердит нам офицер по безопасности посольства, — машина — не средство передвижения. Это средство вашего уничтожения!

Мы запоминаем. Перед тем как сесть за руль своей «Волги», я обязательно заглядываю под днище, осматриваю ниши колес: вдруг там магнитная мина?

В переданный в редакцию репортаж о взрыве никак не монтировались обитатели разрушенного дома, которые отказывались называть свои имена из страха перед душманами. Не вписывался туда и учившийся у нас кандидат физико-математических наук до обеда, а после обеда — хозяин дукана Асад, женатый на русской. В его лавке, где некогда продавались лучшие в Кабуле дубленки, часть товара уничтожил взрыв, и тоже не осталось ни одного стекла. Асад не жалел правды-матушки об этой и нашей стране и политике национального примирения. В связи со всем этим мне что-то не пишется в последнее время, не верится и не чувствуется.

К месту происшествия из афганского Кундуза мы добирались на перекладных. Пересаживались из вертолета в вертолет. Шли на бреющем, на предельно малой высоте, вне зоны поражения зенитных ракет. Над самыми горами в заплатках распаханных полей, над салатовой степью в алых пятнах дикого мака.

Бились в остекление вертолетной кабины мелкие птахи, погибали, оставляя оперение и капли крови на стыках стекла и металла. Шарахались, уносились прочь пасущиеся в степи верблюды. Отрывались от дел, выбегали из шатров кочевники в просторных одеяниях, в грубых кожаных сандалиях на босу ногу. Запрокидывали голову, провожали взглядом: что за люди, куда летят? Летели на границу. Последний отрезок пути, от поселка Московский на юге Таджикистана до места происшествия шли над Пянджем, по самой кромке советско-афганской границы. Майор Александр Кашин, командир экипажа, кавалер ордена Красного Знамени, полученного за выполнение боевых заданий в афганском небе, перекладывал вертолет с боку на бок, уворачиваясь от скал. Было видно: где-то наверху, выше вертолетных лопастей, подпирали небо стены каньона. Красные морщинистые отвесные стены.

Дима Земляной, Вадим Любимцев, Саша Артамонов устроились на полу вертолета — в пятнистых маскхалатах, в касках, отсоединив, по инструкции, на время полета рожки. Сидели молча, плечом к плечу, сжимая между колен автоматы. Возвращались в ту недавнюю ночь, в те два бесконечно долгих и стремительных часа, когда между жизнью и смертью было всего ничего…

Не на каждой карте найдешь ту излучину Пянджа. И правда — неприметное место. Будто кто-то раздвинул немного громаду неприступных гор там, где пограничная река плавно поворачивает, уходя в узкий каньон. Ну, а все остальное вокруг — только горы.

Места глухие: кроме егерей, которые изредка забредают сюда по служебным своим делам, ни единой души на многие километры окрест. Да и как здесь проживешь, если тропы, едва заметные на горных склонах, рушатся каждый год под лавинами и селями. Ходить по таким тропам — одна морока. Белый свет проклянешь, семь пар башмаков стопчешь, а оглянешься — только через горушку и перемахнул, снова горы перед тобой.

Граница, однако, только на карте рисуется пунктиром, а для тех, кто ее охраняет, она линия сплошная. Случается, рассказывали мне пограничники, забредет на правый берег Пянджа человек с афганской стороны: подобрать ли корягу для очага, набрать ли диких фисташек, что растут на склонах, попытать ли счастья с промывочным лотком, выбирая крупинки желтого металла в мелком речном песке. Ну а раз так, то без присмотра даже такую горную Тмутаракань не оставишь.

«Предотвратить нарушение режима Государственной границы» — такую задачу ставят пограничным группам, которые несут службу на этом пятачке земли. Для этого и вылетел из пограничного пункта Московский ранним апрельским утром усиленный пограничный наряд.

Первые три дня прошли для них спокойно. Обживали лагерь, скрытый от досужего взгляда в лощинке, поросшей карагачем. Ходили в дозоры, проверяли, укрепляли горные тропы. Попытались было поймать дикобраза, уже заранее чмокали языками — кто-то сказал, что из него получается отменный суп, — но куда там: даже иголки на память не удалось получить. А однажды всполошились. Показалось, что на дальней горке то ли домик стоит, то ли какой-то подозрительный объект сооружен — в бинокль не разглядишь. Решили разведать: посторонним строениям на границе не место. Чуть не целый день карабкались по скалам, а оказалось, зря. Домик тот был всего лишь большим причудливым камнем. По дороге к лагерю видели орлиное гнездо — тоже событие. Выше орлов, пошутили, живут только снежные люди, да еще пограничники. Недаром, стало быть, нас «орлами» называют?

Ночами спали чутко. Выставляли караульные посты, сменяли друг друга, вглядывались в густую вязкую ночь. После того как месяц назад с афганской стороны был обстрелян районный центр Пяндж, все посты и заставы получили приказ усилить дозоры. Наряду с охраной границы от нарушителей быть готовыми к отражению возможных вооруженных провокаций.

Спали с оружием. И когда в первую же ночь часовой вдруг скомандовал: «К бою!» — разом выскочили из палаток, заняли оборону, щелкая затворами автоматов. Только через несколько минут поняли: ошибся часовой. Зверек, должно быть, прошуршал по скале, прошмыгнул по своей ночной надобности. Поворчали на товарища: ты, земляк, в другой раз, если опять мышь услышишь, сразу стреляй. Чего с ней церемониться?

На четвертые сутки, как раз к приходу «вертушек», которые должны были доставить их обратно в отряд, с утра зарядил дождь. Вышли по рации на связь, услышали голос оперативного дежурного: придется, хлопцы, до утра продержаться, а там, если с погодой повезет, заберут вас летчики.

Поужинали наскоро. Начинало смеркаться, пришло время тушить костер: ночью, в целях маскировки, иллюминация запрещена — тут не до туристской романтики. Сменились часовые на постах охранения, и бойцы, свободные от дежурства, забрались в подмокшие палатки, завернулись в спальники. Забылись чутким сном.