Чтение онлайн

Колодяжный встретил меня хорошо, угостил чаем, расспросил о наших огневых возможностях, указал особо опасные направления, спросил об осветительных минах.

— Увы, — ответил я ему. — Это дефицит. Тем более для «подносов».

Он закивал головой, не огорчился, воспринял, как должное. Я посмотрел на его бойцов. Специально он их что ли таких всех подбирал? Такие же немногословные, рассудительные и спокойные как удавы. Надо же!

Вместо Молчанова прислали на блок Франчковского. Вот уж замена так замена! Как только он приехал, у меня с ним сразу испортились отношения.

Дело в том, что привез он вместе с собой продукты на неделю сухим пайком. Каши, тушенку, сахар и хлеб. Я спустился с Инбергом и Адамовым по склону за своей долей. Но при расчете мне показалось, что Франчковский рассчитал нашу долю неправильно.

Если бы речь шла лично обо мне, я бы промолчал — связываться с вредным и злопамятным лейтенантом мне не хотелось. Но ведь паек надо раздать бойцам! А что, если кому-то не хватит? Потом идти бесполезно — я Франчковского знаю! Как говорится, «считайте деньги не отходя от кассы».

И я решил посчитать. Франчковский видимо обиделся, но пересчитать ящики и банки разрешил. Мы посчитали, и сбились. Посчитали еще раз, и снова не получилось. Плюнули на все, и тщательно, очень тщательно все пересчитали. Получилось, к моему сожалению, именно так, как первый раз посчитал Франчковский. Он долго орал, но я не стал его особо слушать, отдал продукты бойцам, и молча откланялся.

Продукты на неделю у нас были, были запасы, оставшиеся после Новогрозненского, и за питание я не переживал. Да и никто не переживал.

Зато с водой было очень плохо. Естественных источников у нас не было, а водовозку к нам никто и не думал посылать. Не выдвигать же к нам колонну из-за одной водовозки. А одинокой машине по этой местности ездить было опасно. Колодяжный совсем недавно нашел недалеко от нас, в лесу, готовую к стрельбе «муху». Кто ее оставил, нам было, конечно, неизвестно. Но вот зачем — мы догадаться могли.

Сначала мы пробовали плавить снег в котелке. Но получалось почему-то очень плохо. Да и вода эта была ужасно грязная. Специальные таблетки для обеззараживания у меня были, но очень мало — всего три штуки. И я решил поберечь их до совсем плохого случая.

Бойцы, да и я, пытались жевать снег напрямую, но от этого наоборот — пить хотелось еще больше.

Впрочем, нельзя сказать, что воды не было вообще. Была. Было несколько луж. Однако вот что нас всех отпугивало. Во-первых, она была какого-то странного желтоватого оттенка. И все элементарно боялись отравиться. Во-вторых, от нее ужасно плохо пахло. И это еще больше усиливало всеобщие подозрения…

Однако, если уж голод не тетка, то жажда — это вообще нечто неописуемое. Да вы и сами знаете, без еды можно месяц продержаться. А без воды — максимум неделю.

Короче, довольно скоро бойцы стали кружиться около этих луж, а потом плюнули, и начали набирать воду. Лужи были, конечно, мерзкие, но глубокие. Хоть это радовало.

Решили эту муть отстоять, процедить, а потом прокипятить. Через пару часов вода у нас была. Но пить ее сырую оказалось все равно невозможно — запах никуда не исчез. Тогда Восканян заварил чай. Чай пили все, в том числе и Колодяжный, который забрел к нам, и которого я пригласил в кузов.

— Жена плакала, — сказал он, прихлебывая чай, который ужасно пах, и привкус имел нехороший, (впрочем, капитан, казалось, не обращает на это никакого внимания).

— Сказать ничего не может, только плачет, — продолжил он. — А я говорю ей — «Держись, малыш. Я обязательно вернусь!».

— А вы в третьем городке живете? — спросил я.

— Да, у нас там служебное жилье, — ответил капитан. — Жена, дети остались. Думал, к родителям отправить, а жена сказала, что квартиру тогда точно грабанут. Ну, у нас городок караулом охраняется. Я думаю, с ними и там ничего плохого не случится.

— Пусть только в город не выходят, — пробормотал я.

— Что? — вскинул голову Колодяжный.

— Да нет, ничего, — ответил я, покачав головой. — Это я так, самому себе.

Капитан допил чай, перемахнул через борт, и ушел к себе…

Сомик спал вместе со всем личным составом в кузове, я спал в кабине, и ко мне повадился ходить на ночевку рядовой Мамаев. После того, как я сумел избавиться от трансвестита Мелешко, козлом отпущения стал именно Мамаев. Ему и раньше доставалось, но после того, как ушел Мелешко, жизнь его стала вообще тяжелой. Загнали его сослуживцы на самое «дно», и припахивали бойца все кому не лень. А вот спать рядом с ним никому не хотелось. «Запачкаться» боялись, что ли? Или подцепить вирус «неудачника»? А такой передается?

В общем, этот бедолага как-то ночью постучал ко мне в кабину, и попросился заночевать. Место водителя было свободно, и я разрешил. Даже отдал одно свое одеяло, так как у меня их было и так три штуки. Он благодарно сопел, а потом заснул, и ушел только утром, когда его начали искать проснувшиеся сержанты.

Мне он был неинтересен, и я терпел его только из жалости.

Как-то ночью ударил сильный мороз. Та огромная куча грязи, которая налипла на мостах «шишиги», (а я не проследил, идиот), превратилась в камень. Сомик попытался стронуть машину с места, и не смог. Он взял ломик, (презент из Новогрозненского), и решил разбить землю им. Однако лед не поддавался. Тогда мой беспечный и ленивый водила оставил это дело, посчитав, что скоро снова потеплеет, глыба оттает, и тогда ее можно будет легко сбросить.

В принципе, я подумал точно так же, но вот что я упустил из виду — не надо было трогать машину. Не надо.

Следующим утром Мамаев вылез из машины, а потом вдруг вернулся и сказал:

— А у вас там, под машиной, товарищ лейтенант, масло.

И ушел. Я обомлел. Я тут же покинул «шишигу» и заглянул в ее кузов.

— Э, Сомов! — проговорил я. — Откуда у тебя масло под машиной?

— Что? Какое масло? — удивился спросонья Сомик. — Ничего я нигде не разливал!

— Ладно, хорошо. Тогда иди, и посмотри сам.

Водитель недовольно забурчал, но вылез, всем своим видом показывая, что я беспокою его из-за ерунды.

Однако когда он посмотрел под машину, то в мгновение ока его поза изменилась. Спесивость сползла как шкура у змеи. Сомов почти по самые сапоги забрался под «шишигу», а когда вылез, то лицо у него было как-то по-детски обиженное и недоумевающее.

— У меня картер треснул, — сказал он. — И все масло вытекло…

В этот-то день и пришло долгожданное тепло. Грязь с мостов отваливалась почти сама, без особого труда.