Чтение онлайн

— «Новый Детский мир», ниже: — «композитор — Нохчи Кjант — Мальчик, аранжировка — Анастасия Афанасьева-Гнедина».

— Когда я смогла до дома дойти, — вновь Роза плачет, — все уже сгорело… А этот листочек я случайно нашла, совсем в стороне… Ничего не осталось, даже фотографий.

Зато я воодушевился. В Грозном музыкантов не знал, да и вряд ли они остались; через день полетел в Москву, прямо с аэропорта к знакомому композитору — пару строчек аккордов еле различимы. Но ни он, ни другие музыканты ничего восстановить не смогли: мало, и то, что есть, — расплылось. И тогда я понял — это мне знак. Мы, то поколение, которое не смогло не только сохранить город, «Детский мир», но даже жизни наших детей, мы должны что-то сделать, что-то восстановить; я иного не могу — значит должен нарисовать свою картину, в назидание самим себе.

Думая, что сходу смогу, начал потихоньку снова работать — не пошло. Поехал к Розе, бесценный подарок вернул — ее память. Пайзула дома не было, на шабашке, а мы с Розой весь день говорили, буквально под диктовку я сделал много «зарисовок». Не хватило, вновь поехал, вновь весь день она мне «мазки» давала. И так я мчался к ней, как только работа «пробуксовывала» иль «тормозилась». И Роза меня воодушевляла, вдохновляла, подсказывала, порой направляла.

А раз приехал; сидят супруги грустные, встревоженные. Им теперь не до творчества, проза военного Грозного не отступает.

— Была проверка, — рассказывает Пайзул. — У Розы паспорт старого образца, а новый никак не выдадут, год ждем, больших денег требуют. Беременную пожалели, вместо нее меня забрали. Сутки в каталажке держали. Вернулся, а ночью, оказывается еще приходили, в масках. Мальчика напугали, до сих пор икает… Ну, и машину увели. Кормильца больше нет, — будто сам виноват, смущенно улыбнулся Пайзул.

— Не могу я, нет, не могу! — голос Розы совсем не узнать, прижала сына, не отпускает. — До сих пор себя корю, убиваюсь, что нашего Мальчика тогда силой не вывезла… Неужели и с этим что случится?… Помоги, мы бедные люди.

У нас в стране одно хорошо — за деньги все можно.

В тот же день, с помощью друзей, я вывез эту семью в тот же Слепцовск. Еще с месяц они там жили, пока не сделали всем загранпаспорта. И на этом моя лафа кончилась, лишился я суфлера.

…В Польше у них родился второй сын. Потом переехали в Бельгию, а теперь вроде навсегда обосновались в Норвегии.

Недавно от Розы получил письмо с фотографиями: «…В моем-то возрасте — второй сын, поэтому назвали Диндик [27] . Но это по документам, а так, чтобы не сглазили, называем, как бабушка нашего называла — Дашо Кjант [28] . Он и вправду такой, видишь светлый-светлый, голубоглазый, золотоволосый, и не знаем в кого, мы-то оба смуглые… Бог надо мной смилостивился. Я так рада! … Старшего я уже определила в музыкальную школу, по классу скрипки. Конечно, это не наш Мальчик… Наш Мальчик был уникальным созданием, в нем был удивительный божественный дар и нескончаемое добро! Мы его не смогли уберечь. Может, еще не достойны? … Знаешь, странное дело, в Грозном, как ни мечтала, я ни разу во сне так и не увидела ни Мальчика, ни даже бабушку. Думала, они боятся там появляться. А здесь — рай на земле, и все равно не снятся… Когда закончишь картину? Жду с нетерпением… А если честно, здесь такая тоска, как немая-глухая, никого не понимаю, и поплакаться негде — не поймут, здесь поводов нет, а душа-то все равно там. В Грозном, когда особо приспичивало, шла я к Сунже, постою на коленях, орошу ту землю, по которой наш Мальчик ходил, поглажу и легче становилось. Кстати, строят ли там «Новый Детский мир» или мосты: цветочный и «новый»? Пойди туда, поклонись и от меня, передай маршал… Все равно я тоскую».

На то место я часто хожу, и меня влечет туда. И сегодня был; зима, январь на исходе, пасмурно, всюду слякоть, грязь, а что был здесь когда-то «Детский мир», — люди даже не помнят. Пустошь, выцветшая табличка — «мины», прошлогодний бурьян, и мостов нет, лишь Сунжа течет. А с тех пор, как меня спас здесь Мальчик, ровно десять лет прошло (тоже знак). И теперь был бы он молодым человеком, на весь мир бы гремел его талант, и писал бы он композиции светлые о своем народе, о мире и добре, и я уверен, войны бы здесь ныне не было бы. Но я тогда смалодушничал, если не струсил; не вернулся, обещанную сказку не рассказал… Только сейчас смог кое-что изобразить, как-то передать. А что я мог намалевать?! Знаю — грустно, тоскливо, печально. А как иначе, если в палитре моей краска одна — гарь войны, и я ее невольно наносил, наносил, замазывал белый, чистый холст детства Мальчика; пока, наконец-то не понял смысл картины «Черный квадрат»! И что сегодня я могу сделать, хотя бы сказать, вновь придя сюда, где некогда был «Детский мир» и мир детства нашего Мальчика? Лишь одно: — Мальчик — сирота — в войну!

Прости меня, прости нас всех, пожалуйста, прости!

Грозный — «Детский мир»

31.01.2005 г.

— Кто полковник?

— Я.

Выпрямиться не успеваю. Удар сбивает с ног — профессиональный, резкий, без замаха. Однако упасть не дают наручники, которыми я прикован к Махмуду. Тот. в свою очередь, зацеплен за Бориса, мы все втроем наклоняемся, но падающего «домино» не получилось. Похожи скорее па покосившийся штакетник, связанный одной цепью.

Наверное, мой взгляд на «боксера» оказался столь выразительным, что он поинтересовался:

— Ну, и что увидел?

Вижу его красные от бессонницы глаза. Сам Боксер в черной маске-чулке, взгляд его устремлен через неровные, обтрепанные вырезки. Впрочем, это встретились не наши глаза, а заискрились, оттолкнулись два оголенных провода. Боевик упирает мне в лоб ствол автомата, и откуда-то издалека, из курсантских времен промелькнуло: во время учений при стрельбе холостыми патронами мы накручивали на стволы угловатые компенсаторы.

Сейчас ствол круглый, гладкий, холодный. Да и какие, к черту, в Чечне во время войны холостые патроны! Пора уже привыкнуть и к тому, что меня бьют только за то, что полковник.

Ствол давит все больнее, я и сам чувствую, что пауза затягивается, но нейтрального ответа найти не могу. Осторожно возвращаюсь к первому вопросу, даю полный расклад своей должности:

— Я — полковник налоговой полиции. Журналист.

— А это мы еще проверим, — усмехается маска, но автомат от головы отходит. — Только запомни: если окажешься контрразведчиком, уши тебе отрежу лично.

Киваю головой, но не ради согласия, а чтобы таким образом оставить взгляд книзу и больше его не поднимать: в затылок вопросы задавать труднее. Кажется, начинаю постигать первое и, скорее всего, величайшее искусство плена — не раздражать охрану.

Уловка проходит: охранник отступает на пару шагов, усаживается на сваленные в углу погреба доски. Привычно, стволом в нашу сторону, устраивает на коленях АКМ. Тягостно молчит. Тягостно для нас, троих пленников, потому что будущее предполагает только худшее.

Хотя что может оказаться хуже плена? Только смерть. Нет, я не прав даже перед собой. Лично я боюсь еще и пыток. Не хочу боли. Страшно, что не выдержу. Если умирать — то лучше сразу.

Словно собираясь исполнить это желание, Боксер встает. Взгляд только на его ботинки: не нужны ни глаза его через маску, ни новые расспросы. Если бы можно было заморозить время или сделать его вязким! Тогда охрана стала бы двигаться словно в замедленной съемке, исчезли бы резкость и неожиданности…

Получилось еще лучше: Боксер вообще уходит. Но почему? С чем вернется? На какое время оставляет одних? Вопросы рождаются из ничего, и сейчас от них, в другой обстановке совершенно безобидных, зависят наши жизни.

Ботинки поднимаются по лесенке вверх, к люку. Хлопает крышка, и мы остаемся втроем. Оглядываемся. Над головой — тусклая лампочка. Подвал огромный, под грузовик, и мы, мокрые и продрогшие после дождя, сидим на рулоне линолеума, словно воробьи. Говорить не хочется, не о чем — мы мало знаем друг друга, да и боязно — вдруг оставлен «жучок». И — полная обреченность.

Вновь поднимается крышка. Торопливо опускаем головы. Почему Боксер так быстро вернулся? Что скажет? Куда поведет? Останавливается рядом, и в голову вновь упирается ствол автомата. Тороплюсь напрячь, сцепить зубы, чтобы спасти во время новых ударов и их, и челюсть. Готов.