Чтение онлайн

И вот я в Волгодонске и попадаю не к ожидающему меня столу, а просто было у родителей очередное застолье, брат отца с женой своей Таней и соседи их, друзья сидели, гуляли, и им было весело, я был неожиданностью. До освобождения я им писал, что останусь жить в Шахтах, и тебе о том же писал. А у меня не было никого и ничего. Но это уже не имеет никакого значения.

Я был всеми выброшенный на улицу пес. Обществу я не был нужен тоже. Вспомни, когда и как мы с тобой встретились после моего освобождения. Я тогда, в тот день, стоял и ждал мать: она ведь затем поднялась к тебе в квартиру, чтобы узнать о Димочке, но, видимо, из каких-то побуждений проболталась о том, что я стою внизу у подъезда, ну и вы все вышли в нетрезвом виде (кроме Леночки, конечно) неизвестно зачем ко мне. Все так было не приятно и холодно. Когда вышла Леночка, вы все видели, как я со всей душой и сердцем обнял её, поцеловал и этим всем стоящим и тебе показал и дал понять, что чувства, сердечность к детям, к тебе лично значат более, как бы плохо все ни было у меня в жизни. Наша близость в тот день была безрадостна. Я не знал, как все можно оживить, что нужно было сделать. Ты же видела, что я снова начинал делать, как дитя, первые шаги в новом мире, в новой жизни. Я ведь так мало в своей жизни жил на воле, и никто этого не хотел понимать. Да и кому это надо было?

Шёл день за днем, а я мог со стороны смотреть, как ты с работы или на работу идешь, выходишь на балкон, идешь в торговый центр, на рынок, в магазины, к матери едешь и т. д. Я мог бы много раз в разных местах подойти и остановить тебя и все что угодно сделать над тобой живой, столько мне доставившей страданий, но не смог. Я взглядом целовал тебя с ног до головы, а в толпе я сзади подходил к тебе вплотную и улавливал запах твоих волос, и ком к горлу подходил, и глаза были полны слез, и я разворачивался и уходил куда-то, и сам не знаю, куда ноги несли, а в голове от сердца стучало: она моя, моя, моя, и я ничего не хочу знать, я не хочу знать, что мы разведены, я не хочу знать, что с ней кто-то был, я не хочу знать, что все, происходящее в этой жизни со мной реальность; это сон, кошмарный сон, только сон, он должен пройти, и я проснусь, а рядом она, моя жена, и это 88-й год, и не будет неприятностей, будет все прекрасно, завтра я отдаю все справки в отдел кадров и буду работать на АЭС, а дома с работы меня будут ждать моя жена и дети, они все мои, и у тещи не будет ключей от нашей квартиры, но с ней все же надо будет помириться. Пусть все будет хорошо, пусть все будет прекрасно.

Потом я отходил, и меня начинала давить злоба непонятная, всякое ужасное лезло в голову, и какой-то страх одолевал. Я ведь мог незаметно пронзить тебя заточкой и потом наблюдать со стороны, как собирается толпа вокруг упавшей, людские охи, вздохи, непонятки, как приедет «скорая», милиция. И тут же ужасался от мыслей ужасных своих. А как же дети без матери? А мой сын маленький как же без матери? А как же я без нее? Я ведь никого так сердцем в жизни не воспринял, как свою жену, она лучше всех, она роднее всех, я же по запаху с закрытыми глазами её из тысячи найду. Только у моей жены неповторимая женственная походка. У неё все особенное, все лучше всех. Как я мог винить её ев чем-то? Я же во всем сам виноват, только я сам всему вина!

И я каялся, каялся, каялся за мысли кошмарные свои и за то, что в жизни все так произошло плохо из-за меня. Я раскаивался за те встречи неслучайные, и за свой псих, за дурные слова, за то, что при встречах опять не знаю, как поговорить с тобой так, как подобает раскаявшемуся, и все рассказать, что есть внутри меня, и как-то решить наш вопрос. Да, наш вопрос, который остался висеть между нами, — громадный и так сильно давящий на меня.

В ноябре месяце 1994 года, с горем пополам прописавшись у родителей, я опять уехал в Шахты, но работы я там не имел, а также и постоянного жилья. Но если бы я был там с женой, то верующие иначе смотрели бы на это, и было бы все для полного счастья. А по протестантской вере с только возни возникло вокруг меня с вопросом о жене, что не стоит того и вспоминать. Это была бы большая возня, и к тебе сто раз приехали бы мозги забивать и мной, и верой, и обещаниями и всем-всем тем, чего ты не переносишь. По вере-то нельзя мне было без тебя жить, быть и т. д. И вот я оказался в оконцовке между небом и землей. Ни денег, ничего вообще. Помучился я вдоволь, потерпел сильно и не выдержал. Я ведь вор! Вот и стал воровать, стал спиртное пить, и пошла жизнь в болото все ниже и ниже. Денег порой было очень много у меня, но наворованные деньги я никак не мог даже конфет Димочке взять. И тебе этих денег не мог дать, а этих грязных денег у меня через руки прошли многие миллионы, и как они приходили, так сразу во все стороны и уходили, и я их никогда не считал.

У меня в разных городах были женщины, и я гулял. Ты знаешь, как я это умею делать. Я не обижал их детей и вёл себя очень чистоплотно и достойно, но я вор был и негодяй чисто сам для себя и закона. А женщины таким, как я, негодяям как назло подворачиваются порядочные. Обо мне же все были хорошего мнения, и, возможно, кто-то из бедняг и любил меня, но я мотался то в один город, то в другой, то в третий и ничего серьезного ни с кем не строил. Да и мне ли строить? За мной уже столько уголовных дел совершенных было! Ужас, страшно вспоминать самому! Лучше б я не освобождался до сих пор из колонии! Это было бы и для меня, и для всех лучше. Все одно к одному. За чем-то следует что-то. Говорят, что дыма без огня не бывает. Правильно говорят. В жизни моей с 18 августа 1988 года по 1 мая 1995 года было хорошее, плохое и ужасное. Самое тяжкое было с февраля по 1 мая.

Я прошу тебя, Танечка, не верить надуманным фантазиям тех людей, кто тебе обо мне наговорил много гадостей и превратил меня в своих выдумках в монстра какого-то. Следствие разбирается, и разберутся психиатры, надеюсь, в Москве и институте им. Сербского хотя бы на 50 %, так как психику человека никакая медицина никогда не изучит. Не волнуйся, изнасилованных в моем деле нет. Но то, что много людей убито, — это факт и ни для кого не секрет. Я всегда говорил: «Не троньте меня, не затрагивайте, и я душу и сердце человеку отдам, если все прекрасно». Но в психологически ужасный момент моей жизни меня коснулись, и я вспыхивал не как спичка, а как целый пожар, где реальное от нереального не отличить. Я ведь ко всему самолечился психотропными средствами, алкоголь это дает самые негативные, непредсказуемые последствия Вот такие дела.

Мои психологические срывы в незастрахованных случаях жизни, судьбы повлекли за собой тяжкое, чего здраво сам не желал. Люди, не зная меня, психаненормального, были правы, так меня называя. Помнишь, теща обо мне говорила, что я псих ненормальный? Вот и выходит — права была твоя мать! А если кто меня не знал, но затронул не по делу где-то как-то при каких-то обстоятельствах, если того хотели судьба, случай, то вся непредсказуемость ужаса проявлялась… Вот тебе и хороший, добрый, нежный, внимательный, отзывчивый и т. д. и т. п. Вова!

Что проку в самом себе покаяться? Вот и каюсь перед всеми и пред тобой тоже за все и прошу тебя простить меня. Приговор мне все равно, я думаю, будет однозначным. Правда, до суда есть еще возможность о многом подумать, настроиться на самое худшее и по-мужски ответить пред законом за содеянное.

Вот и все. Прости меня, Танечка. Обнимаю, целую тебя, Димочку, Лену, Сережу.

Твой муж Муханкин.

344022, г Ростов-на-Дону,

СИЗО 59/1, камера 105.

Как заметил читатель, мы несколько нарушили хронологию событий, поместив данное письмо именно здесь. О многом, упомянутом автором, нам еще предстоит рассказать, знакомящемуся с этой книгой еще трудно оценивать фигурирующие в письме факты. О взаимоотношениях Муханкина с протестантскими общинами и, его поисках дороги к Богу мы порассуждаем в главе 6, о женщинах в его жизни — в главе 7, о том ужасе, что пришелся на период с февраля по май 1995 года, — в главах 8-12. Но мы сознательно отклонились от хронологии и не захотели искромсать письмо: уж слишком это впечатляющий документ, знание которого расширяет наши представления. Читая его, становится понятно, что имеет в виду Муханкин, упоминая, как он хотел «медленно казнить» Таню. Наверное ему не только часто снилось, как он её убивает: скорее всего, он вызывал у себя затяжные фантазии, представляя себе, как распоряжается, в соответствии со своими пристрастиями, её телом. Если учесть, что в заключение Муханкин попал после относительно продолжительного общения с женой, в течение которого именно она, её тело, являлись объектом регулярного, систематического фантазирования, можно не удивляться, что в колонии фиксация на её образе и соотнесение именно с ней своего садистского некрофильского идеала стали для Муханкина навязчивой идеей.

Не нужно было изобретать фантастических особей женского пола, не нужно было умозрительно наделять их тела, внутренности, половые органы будораживающими его нездоровое воображение запахами, чертами, свойствами, коль скоро имелся вполне реальный объект, в котором эти подразумеваемые свойства присутствовали изначально. Более того, садистские фантазии, направленные на Таню, получали обоснования, поддающиеся разумному объяснению, даже логичные в его системе координат. Предательница, изменница, она, как представлялось Муханкину, готова отдаться каждому, и его воображение живо рисовало конвульсии, судороги, которыми заходилось её распаленное тело в миг оргазма, он воспринимал её свои внутренним взором как своеобразное похотливое животное, обонял её мускусные интимные запахи, распалялся от слышимого внутренним ухом утробного воя удовлетворенной самки. С другими, как рисовалось ему, она наслаждалась так, как никогда не получалось с ним, и винил он в этом исключительно её, а не себя.

Концентрируя на ней всю свою ненависть к женщинам, он (возможно, бессознательно) отодвигал на второй план ненавистную фигуру матери, и потому Тане приходилось в границах его фантазийного мира отвечать не только за себя, но и за мать.

Это письмо содержит важнейшее для нас признание. Из него становится известно, как Муханкин впоследствии, выйдя из колонии, часами, днями, неделями, наблюдал за всеми передвижениями бывшей жены, как крался за ней, когда она, ничего не подозревающая, отправлялась в магазин, торговый центр, на рынок, как ему хотелось подойти к ней, остановить и «что угодно» сделать с ней. Как сообщает сам Муханкин, он мог незаметно пронзить её заточкой, а потом со стороны наблюдать за тем, как вокруг истекающего кровью тела собирается толпа зевак.