Чтение онлайн

— А скажите, Мона… Можно вас называть Моной? — Поспелов протянул продолговатую пластмассовую коробочку. — Скажите, что это за рыбки?

Я потрясла коробку. Что-то гремит внутри. Попробовала открыть. Крышка очень туго пригнана…

— Разрешите?..

Следователь открыл коробочку. Я взяла из холстинки сушеную рыбешку. Понюхала. Положила обратно.

— Это маленький фугу.

— Как? — растерялся Поспелов и склонился ко мне.

— Это маленький иглобрюх. Может быть, видели где-нибудь засушенного большого иглобрюха? В виде раздувшегося шара с огромными колючками? Такую красоту любят вешать в японских ресторанах, вероятно, для повышения аппетита…

Я затихла, слушая дождь.

— Это едят с пивом? — Поспелов взял из моих рук коробочку и уставился на рыбешек.

— Не думаю… Вы видели фильм Куросавы “Под стук трамвайных колес”?

. — Да. Хотите сказать о девочке, которая ранила ножом своего возлюбленного?

— Нет. Другая новелла. О маленьком мальчике, который умер в мечтах о доме с бассейном.

— Да-да! — обрадовался Поспелов. — Он умер, отравившись рыбой, объедками со столов какого-то ресторана.

— Я думаю, он отравился фугу.

— Вы думаете? — опешил следователь. — То есть как это — думаете?..

— Когда я посмотрела этот фильм… Давно, я была еще девочкой, я поинтересовалась в Тимирязевском музее, от какой свежей рыбы мог умереть этот мальчик. Мне показали сувенир — раздутое чучело иглобрюха, вот такой шар! — Я развела руки и обхватила им пространство между мною и Поспеловым, так что тому пришлось попятиться. — Это ядовитая, но очень вкусная рыба, так сказал старик в музее.

— У вас замерзли ноги? — тихо спросил Поспелов.

— Нет. Старик был прав. Очень необычный вкус у этой рыбы.

— Вы хотите сказать?.. Вы что, ее пробовали? — он уставился в коробочку.

— А что тут странного? Никогда не мечтала попробовать суп из черепахи, акульи плавники или чего похлеще — ласточкины гнезда. Только фугу, совсем чуть-чуть.

— Чуть-чуть?..

— Очень дорогая рыба.

— И где же вы это попробовали?

— В японском квартале Нью-Йорка. Почти двести долларов за порцию сырой рыбы и соусник с соевой гадостью. Но я не жалею. Есть очень мало вкусов на свете, которые трудно забыть.

— Минуточку…

Не выдержав вида моих голых ступней, Поспелов ушел в дом и вернулся с курткой и шлепанцами.

— Антон Сидоркин не курил, — заметила я, укутавшись в куртку.

— Мне нужно об этом знать? — удивился Поспелов.

— Так, на всякий случай, если опять предложите какой-нибудь утопленнице грязную прокуренную телогрейку.

— А что же рыба, эта… фугу? Вкусная?

— Не знаю, — я задумалась. — После нее во рту остается сильный привкус, такое, знаете, пощипывание и вязкость… Как будто жуешь листок молодой крапивы, залитый спермой. Вы пробовали когда-нибудь сперму?

Поспелов закашлялся, потом уставился на меня с интересом. По его лицу и напряженной позе сразу заметно — решает, издеваюсь я или сама по себе такая простая. Так ничего и не решив, он потоптался, покашлял, два раза многозначительно вздохнул и раздраженно подвел итог:

— И вы, значит, теперь эту дорогую рыбу сушите и грызете потихоньку на ночь, для остроты воспоминаний? А лягушек, которые своей шкуркой выделяют слизь — сильнейший галлюциноген, — вы, случайно, не облизывали? Тоже, знаете, говорят, незабываемые ощущения остаются потом на всю жизнь, плюс ожог на языке. — Он вытащил из коробочки какую-то гадость и потряс ею перед моим лицом.

— Не советую вам грызть сушеного иглобрюха, — отшатнулась я. — Его можно есть только свежим и приготовленным хорошим специалистом.

— И не собираюсь. Возьмите, это ваше. — Он ткнул мне в грудь коробку, закинув на рыбешек странный лоскут шкурки какой-то ящерицы.

— Спасибо, — машинально поблагодарила я, совершенно не представляя, что с этим делать.

Благодарность мою следователь воспринял как оскорбление и ушел в дождь, сердито разбрызгивая небольшие лужицы на траве.

Выбросив коробку в мусорное ведро, я поднялась наверх под нестройное пение соединившегося за кухонным столом семейства — Коля дирижировал и мычал, мамочка пыталась брать высокие ноты, папочка изображал тенора и ударный инструмент одновременно — он пел и стучал двумя ложками по столу.

Я посмотрела на спящих детей и улеглась между ними.

Помню, что девочка проснулась уже в темноте и стала дергать меня за руку.

Мы спустились в кухню, она сама взяла из холодильника какую-то банку и быстро поела, настороженно осматривая семейство Сидоркиных, залегших головами на столе.

Потом мы с ней пошли в ванную, я совсем забыла и чуть было не повела ее в грязную, на первом этаже.

Когда вернулись в спальню, проснулся мальчик. Он редко плачет, может быть, потому, что, как только проснется, я его кормлю, а покормленный он сразу же засыпает… Попросила девочку принести памперс снизу, она тут же вцепилась в меня холодными ручками, и я потрогала батарею у окна. Еле теплая. Ладно, так не хочется идти вниз, воспользуемся пеленками. Мою мальчика под струей воды, он висит, ухватившись ручками за мои указательные пальцы, надувает щеки и закрывает глаза, когда вода попадает в лицо. Девочка стоит рядом, держась за желтые с бабочками пижамные брюки.

Ее очень устроило, что после мытья мы все отправились на супружескую кровать. И вот, лежа между двумя детьми, под теплым шерстяным одеялом, я вдруг ловлю себя на том, что тихо напеваю. И не напеваю даже, а мычу. Мы стали покачиваться на мягком матраце в такт моему мычанию, и я почувствовала, что девочка улыбается.

Поздно ночью нас разбудил Коля, отвоевавший свою часть супружеской кровати. Он бесцеремонно лег посередине, стало теплее.

Папа Сидоркин проснулся с мамой Сидоркиной в гостиной внизу от холода. Он встал, потрогал батареи — холодные, укрыл маму ее же пальто, а сам решил найти часы (чтобы посмотреть время) и сына (чтобы выяснить наконец все окончательно, пока мама спит).

Часы он нашел быстро. Было чуть больше трех ночи. А Коля нигде не находился, более того, после безрезультатных странствий по первому и второму этажу и по мастерской, в которую он зачем-то спустился, папа понял, что не только Коли нет. Совершенно пропали и двое детей вместе с Лялей. Бродя по затихшему темному дому, папа Сидоркин старался не шуметь и света не зажигать. Он осмотрел на ощупь две тахты в гостевой комнате, детскую, кабинет, ударился больно ногой о подставку под вазу в коридоре и нерешительно остановился у дверей супружеской спальни. Рука сама поднялась, чтобы постучать, и папа убрал ее другой рукой, совершенно не понимая, что такое с ним произошло и как он умудрился так грандиозно напиться.

Он вошел в спальню на цыпочках, подошел к кровати и легко провел по вспучившемуся одеялу кончиками пальцев. Ясно, там кто-то лежит, но кто?.. А вдруг там его сын с этой женщиной, с этой…

Папа опустился на пуфик и несколько минут ждал, когда перестанет колотиться сердце. За эти минуты он в подробностях вспомнил, как впервые увидел Лялю, ее нежное золотое свечение волос, всегда настороженные, испытующие глаза, родинки на шее за ухом, резкий рисунок губ, слишком резкий для бесхарактерных, размытых черт лица. Вспомнил свое удивление — он не ожидал, что старший брат выберет именно такую (какую?!) жену. Любую другую, но не такую, не этот сгусток света и напряжения, лукавства и похоти, легкой ранимости и почти тупого упорства.