Чтение онлайн

– Но как же вы хотите узнать… Если здесь не будет моего мужа?

– Как и всегда в таких случаях. Эту трудную и утомительную обязанность выполнит палач.

Женщина, вскинув к груди испуганно руку, вдруг уронила её, словно плеть, и обмякнув, повалилась сама на холодный каменный пол. Палач поднялся с колоды, не спеша подошёл и толстыми, почерневшими от засохшей крови верёвками привязал женщину к скамье. Епископ, громко сглотнув слюну, наклонился к сидящему рядом Иерониму и спросил:

– А если палач утомится, а она не зашипит змеёй, – допрос будет отложен?

– Нет, – строго ответил молодой инквизитор. – Его тут же заменит кто-то из нас. А потом – ещё кто-то. Не будем же мы прерывать такой важный допрос!

– А… – понизил голос до шёпота епископ, – … не может ли случиться так, что и мне придётся участвовать в допросе?

– Только без свидетелей, – искоса, со значением взглянув на прячущего под маской раскрасневшееся лицо собеседника, произнёс Иероним. И так же тихо добавил: – Вадэ мэкум.

Он встал и вышел в соседствующий с трибуналом винный подвал. Епископ поспешно последовал за ним.

В подвале ярко горели факела, и они освещали ровные невысокие ещё ряды начатой каменной кладки, и бесформенные серые кучи камня, бочки с известью и песком – и широкую, длинную скамью с пронзительно белеющим на ней женским телом. Женщина была привязана так же, как и та, за стеной, к которой подступил не снявший своего колпака трудолюбивый палач.

На звук шагов женщина повернула лицо, и на нём блеснули тонкие полосы. «Она плакала!» – понял епископ, и сердце его уколола невидимая сладостная игла.

– Мы не застали вашего мужа дома, – сказал, подойдя к женщине, Иероним. – Он, узнав об обвинении, выдвинутом против вас, должно быть, сбежал. Но, чтобы решить – сжечь вас утром или отпустить, мы должны закончить допрос! Так что супружескую обязанность возьмёт на себя палач трибунала, или наше доверенное лицо.

Епископ узнал эту женщину. Молодая супруга очень богатого и влиятельного в городе человека. Он очень часто видел их обоих на своих проповедях, и ослепительная красота её каждый раз заставляла бешено колотиться его такое ещё не старое, такое сильное ещё сердце. И вдруг – вот она, в его полной власти, и как будто закона о целибате он не нарушает: каждый католик в меру своих сил обязан содействовать святой инквизиции! Кровь молотами стучала в его висках, пальцы, скрючившись, хищно подрагивали.

– Эссэ фемина [30] ! – сказал, ободряюще тронув епископа за рукав, Иероним, и повернулся, чтобы уйти.

Но епископ вдруг торопливо шагнул ему вслед и зашептал:

– А свидетелей в самом деле не будет? Сюда никто не войдёт?

– Никто без моего ведома, – с металлической ноткой в голосе отчеканил помощник главы инквизиторского трибунала.

– А она? Она потом никому не расскажет?

– Её сожгут завтра утром на аутодафе. Или послезавтра – если ваше преосвященство пожелает ещё раз провести с ней допрос.

– Но… Но она, когда пойдёт на костёр, может увидеть мужа в толпе, или родственника, и крикнуть им!

– Ведьм всегда и везде сжигают, предварительно крепко завязав им рот, – снисходительно напомнил Иероним. – Чтобы они не могли призвать на помощь бесов, которым служили.

– Это разумно, – вполголоса проговорил епископ, провожая Иеронима и закрывая за ним дверь. – Предусмотрительно и разумно.

Перед самым утром епископ вышел в помещение трибунала. Он был мокрым от пота, хотя и не выглядел утомлённым. Подошёл к креслу, сел. Спросил Иеронима:

– Вы с вашей обвиняемой – что же, ещё не закончили?

– Закончили. Вон, палач отвязывает.

– И что? Она шипела змеёй?

– Да. И мяукала кошкой, и лаяла собакой, и даже свиньёй хрюкала. Хитрая ведьма думала, что таким образом она добьётся прекращения допроса.

– Признана ведьмой?

– Разумеется. Вот протокол.

– Сожгут?

– Сегодня же.

– А та, за стеной… Ни звука не издала. Её сожжение можно как-нибудь отложить? Чтобы завтра можно было продолжить допрос?

– Нет ничего проще. Отложим.

Палач освободил лодыжки и запястья “ведьмы” от набухших от крови верёвок. Голова женщины мягко, как будто не имела шеи, упала на бок. Уставились на епископа огромные, в расплывшихся по глазницам чёрных кругах, невидящие глаза. Она, с трудом разлепив искусанные губы, тихо спросила:

– Я… ведьма?..

– Да, – вместо епископа коротко ответил палач.

– И… Сожгут?..

– Сожгут.

– Но ведь я призналась! Можно меня… сжечь… не живую? Я знаю, так делают! Можно?!

– Удавить, что ли, перед костром? – уточнил утомлённый палач.

– Да! Да! Удавить!

– Конечно, удавим. Мы же не звери.

Женщину несколько раз облили холодной водой. Поставили на ноги. Натянули через голову позорное одеяние – “санбенито”. Связали спереди руки (грубая волосатая верёвка снова сдавила растёртую до крови кожу). И, с силой оттянув книзу челюсть, вдавили в рот кляп. Палач, взявшись за верёвку, пошёл к выходу, и потянул, и разоблачённая ведьма, шатаясь, заковыляла за ним.

Вставшие из-за своих столов работники трибунала достали из стольных тумб кувшины с вином и стали пить. Им необходимо было восполнить силы – позади была бессонная ночь, а впереди – полный непростых забот день. Они выпили, достали и принялись разматывать белые длинные балахоны. Облачились в них, став одинаково похожими на зловещие привидения, и потянулись к выходу.

На улице, возле здания трибунала, их уже ждали. «Священная милиция» в таких же белых торжественных балахонах, «родственники» в дорогих и нарядных одеждах. Разного пола и возраста, отличающиеся особым рвением прихожане. Двое высокого роста «милиционеров» держали поднятые над головами зелёные штандарты инквизиции. Четверо осуждённых на казнь – трое мужчин и только что разоблачённая ведьма, стояли привязанными друг к другу. В руках у них были зажжённые, зелёного цвета свечи.

Все заняли определённые регламентом места – и процессия медленно двинулась вдоль по улице.

Выстроенные в две колонны (между которыми шли осуждённые) участники процессии грозными и правильными голосами затянули траурный гимн. В домах, мимо которых они проходили, раскрывались окна и заспанные горожане, высовываясь в них до пояса, громко выкрикивали в адрес осуждённых проклятия и насмешки. Фискалы зорко высматривали – не останется ли какое окно нераскрывшимся, или не молчит ли показавшийся в нём человек.