Чтение онлайн

В этот день дон Либорио был одет как обычно. Из-под полей соломенного сомбреро свисали ему на спину концы хлопчатобумажного платка, которым повязывал он голову, чтобы надежнее защитить ее от солнечных лучей. Поверх рубашки, надетой навыпуск, стан его опоясывала белая полотняная фаха, и за нее, как всегда, был заткнут кинжал, а сбоку на перевязи висел мачете. Опершись левой рукой на эфес кинжала, дон Либорио рукоятью бича завернул кверху подол платья Томасы, обнажив девушку почти до самого пояса, после чего отпустил конец сыромятной ременной плети, который до той минуты держал вместе с рукоятью зажатым в правой руке. Проделывал он все это с медлительной расстановкой и методическим спокойствием, как человек, которому торопиться некуда и который не хотел бы излишней поспешностью испортить предвкушаемое им изысканнейшее удовольствие.

Занималась заря, и ясный чистый свет ее широко разливался по восточному краю небосклона.

После первого же удара, нанесенного со всею ловкостью и силой, на какие способна рука, твердая как сталь и немало понаторевшая в подобного рода упражнениях, дон Либорио с удовольствием убедился, что стрекало — веревочный, завязанный в несколько узлов кончик бича, производящий при ударе особенный щелкающий звук, — прочертило на теле негритянки пепельную, тотчас же вздувшуюся полосу. За первым ударом последовал второй, а потом еще и еще, во все убыстрявшемся темпе, пока наконец мясо не полетело клочьями и из открытых ран не потекла кровь. Но ни единого стона, ни одной жалобы не вырвалось у девушки; она даже не шевельнулась ни разу и только вся напрягалась при каждом ударе, сжимая мышцы, да крепче закусывала губы.

Ярость управляющего постепенно улеглась, однако стоическое мужество молодой невольницы в значительной мере лишило дона Либорио того удовольствия, которое он предвкушал во время своих приготовлений к истязанию. Боль, это страшное ощущение, нестерпимое для всякого живого существа, не сломила девушку, как того добивался управляющий, не заставила ее просить пощады у своего мучителя. Несколько разочарованный и спеша закончить экзекуцию до восхода солнца, дон Либорио доверил наказание Хулиана и его товарищей надсмотрщикам, сам же удовольствовался тем, что, стоя рядом, покрикивал на них, зорко следя, чтобы они наносили удары с должною силой и не давали поблажки наказуемым ни из жалости, ни по какой-либо иной причине. После порки заставляли каждого наказанного тут же обмыть свои раны мочой, предварительно бросив в нее щепоть табаку. Средство это долженствовало уберечь несчастных от антонова огня и от столбняка.

Затем, по приказу управляющего, кузнецы заковали бежавших в кандалы, взятые для этой цели из кладовой дворецкого. Что касается Хулиана, который под плетьми несколько раз терял сознание, возможно, от боли, а возможно — и от потери крови, то дон Либорио счел за благо отправить его в барак для больных, так как рана, нанесенная рукоятью бича, несомненно требовала вмешательства лекаря. Прочих же наказанных, которым теперь, после зверского истязания, мучителен был в оковах каждый шаг, дон Либорио отправил наравне со всеми расчищать и разравнивать дороги вокруг усадьбы — работу эту он наметил на сегодняшний день еще заранее.

— Кандидо, а Кандидо! — проговорила, просыпаясь, донья Роса. — Слышишь? На дворе… Ведь это, кажется, бич щелкает? Раненько поднялся нынче наш управляющий!

Дон Кандидо спал крепким сном; и хотя в утренней тишине музыка щелкающего бича звучала особенно громко и разносилась далеко вокруг, тем более что управляющий вкладывал в каждый удар всю свою силу, дон Кандидо все же едва ли проснулся бы, не раздайся голос жены у него над самым ухом. Открыв глаза и зевнув, дон Кандидо ответил на ее вопрос также вопросом:

— Что такое, дорогая? Что щелкает?

— Бич управляющего. Можно подумать, что ты оглох.

— Ага, верно. Теперь и я, кажется, слышу. Ну так что же? Он порет негров.

— Восхищаюсь твоим хладнокровном. Не говоря уже обо всем прочем, он разбудил нас ни свет ни заря. А я теперь по его милости должна целый день мучиться мигренью. Все нервы он мне издергал, хам проклятый! А главное — то, что он, видно, с нами нисколько не считается. Рожа-то у него — ни дать ни взять разбойник с большой дороги. Я тебе всегда говорила, что он мне не нравится!

— Хорошо, а что же ему, по-твоему, было делать?

— То, что сделал бы всякий порядочный человек на его место: отвел бы этих негров куда-нибудь подальше от дома и порол бы себе их там в свое удовольствие, если они так уж провинились и ему непременно хотелось наказать их сегодня.

— Но он, верно, не мог иначе. Иной раз, когда негру приспичит, чтобы его выпороли, приходится ему уступать, а не то ведь они станут делать все наперекор. Кроме того, в большинство случаев полезно бывает, чтобы наказание следовало сразу же за проступком, — только тогда оно и приносит должные плоды.

— Но ведь ты, так же как я, не знаешь, зачем ему понадобилось подымать спозаранку весь этот шум!

— Зачем, догадаться нетрудно, дорогая Роса, а догадаться — все равно что знать. Я уверен, что негры у него по струнке ходят, и этого с меня довольно.

— Вот что я тебе скажу, Кандидо: каковы бы ни были негры вообще, и наши негры в частности, дурные они, или хорошие — но ведь дон Либорио со вчерашнего дня только и делает, что порет их. И это когда мы здесь. А без нас? Представляю себе, что тут происходит — он их, наверно, живьем распинает.

— Но ведь ты же сама вчера вечером хвалила его за строгость, да и…

— А как же еще я могла говорить при людях? Зато внутри у меня все так и переворачивалось. Да и он вчера еще не все свои когти выпустил. Но теперь это уж слишком. Не знает он, что ли, скотина этакая, что к нам гости приехали? Менесес такой образованный, воспитанный молодой человек. Что он про нас подумает? Мы ведь едва с ним знакомы, и он не привык к таким сценам. Ведь он, чего доброго, может вообразить, будто у нас тут каторга какая-нибудь и что неграм здесь хуже, чем на галерах, а мы сами какие-то изверги.

— Можешь не беспокоиться о нем, дорогая, — отвечал дон Кандидо. — Готов поклясться, что он спит как убитый, а хлопанье бича его только убаюкивает.

— Пусть так. Но я подумала о другом: а что, если проснулась Исабелита? Что она скажет? Она-то ведь наверняка проснулась. Этот проклятый бич щелкает так, что слышно, должно быть, в самом Муэлье-де-Таблас. Как ударит, так словно из пушки выстрелит. Ну, сам подумай, Исабелита — девушка деликатная, мягкосердечная, наказания ей не по душе. И на нее это так может подействовать, что я не удивлюсь, если она откажет нашему Леонардо. Ведь она, пожалуй, решит, что родители у него — варвары, злодеи и что он, конечно, ничему хорошему у них научиться не мог. Мне будет жаль тебя, если она откажет ему; тебе же так хочется, чтобы они поженились…

— Постой, постой, милая Роса, — с необычной для него живостью прервал жену дон Кандидо. — Ты так говоришь, что подумать можно, будто ты не одобряешь моего плана.

— А с чего ты взял, что я его одобряю?

— Вот так так! Ведь мы, кажется, с тобой даже о дне свадьбы договорились?

— Но это ты все решил, а вовсе не я. Если я соглашаюсь на их брак, это еще не значит, что он мне по сердцу и что я непременно хочу поженить их. Во-первых, могу ли я хотеть, чтобы от меня оторвали мое родное дитя, которое мне дороже всего на свете, и чтобы оно обреталось где-то под чужим кровом, среди чужих людей? А во-вторых, я еще до сих пор не встретила девушки, достойной нашего Леонардо. Уж на что Исабелита и хороша, и умница, и, можно сказать, святая, а ему не чета. Да и сама богиня Венера, поставь ты ее с ним рядом, — разве будет она годиться ему в жены? И если я даю согласие на этот брак — впрочем, он может еще и расстроиться, — то только из-за тебя: ты же денно и нощно пилишь меня, все уши мне прожужжал этими вечными разговорами о том, что мальчик собьется с пути, что у мальчика дурные наклонности, что он плохо кончит, что надо его остепенить, потому что он слишком влюбчив. Это он-то влюбчив! Ведь он до Исабели, бедняжка, и на девушек не глядел! От твоих пророчеств у меня голова кругом идет. Еще бы! Ты на меня такого страху нагнал, что я уж начинаю думать, что, может, ты и прав: ворон ведает, где вороненок обедает, а когда отец рыбак, то и дети в воду смотрят. Вот я и дала согласие, хоть не лежит у меня душа к этой свадьбе. Леонардо совсем еще дитя, ему нужна материнская ласка. Но что с тобой говорить — у тебя не сердце, а камень, и уж раз ты задумал женить его, то, разумеется, поставишь на своем. Да, конечно, он женится… если только невеста не передумает… Порой я даже готова с тобой согласиться и поверить, что женитьба и в самом деле служит мужчине уздой, хотя, на тебя глядя, этого не скажешь… Мало ли ты повесничал после свадьбы, и одни бог знает…