Чтение онлайн

Прохоров вопросительно смотрит на меня, ожидая, что я скажу ему еще. И я вываливаю ему практически всё, что знаю. Главный акцент делаю, естественно, на предстоящих выборах, объясняя ему, какую змею он пригрел у себя на груди. Я вижу, как быстро багровеет его лицо, и думаю, как бы не переборщить. Наконец, он говорит мне:

– Ладно, хорошо. Зайдите ко мне завтра.

…Ожидая автобус, я еще раз прокручиваю в голове все детали, в том числе те, которые выяснялись благодаря моей неожиданной встрече с ректором.

Итак, первопричина моих неприятностей – Зинаида Максимовна. С ней всё ясно, её диагноз – «жаба». Но ведь дело могло быть не только в этом. Раньше я выполнял левые НИР для Дулкановой, поэтому она меня и не трогала. Когда Дулканова потеряла власть, она тоже могла решить, что мне слишком много счастья привалило, и объединиться с Сучанских – они ведь всегда работали рука об руку. А, может быть, подлинная заводила – именно Дулканова? Или всё-таки ведущий импульс был от Сучанских? Ладно, это сейчас неважно – Зинаида Максимовна, подруга Пушистиковой, была координатором интриг против меня в любом случае. В конце концов, она, Дулканова и Мандиева – одна компания. Но вот кто убедил начальницу отдела кадров и, главное, Иванова ничего не говорить ректору о ситуации со мной, а по-тихому меня уволить?Это должен был быть кто-то примерно равный самому Иванову. Зинаида Максимовна вряд ли годится для этого. Она, конечно, может сколько угодно суетиться, как повариха, мило воркуя с Трофимовым по поводу любых просьб Бочкова. Как в случае с новыми программами, которые я вынужден был сварганить за два дня, она, стерва такая, на самом деле подстраховывала не меня, а моего дорогого шефа, и теперь уже ясно, зачем. Когда она подошла ко мне в мае и предупредила, что срыв лицензирования обернется поисками крайнего, она это делала для того, чтобы перед выборами не было претензий к Бочкову. В противном случае ему на общем собрании пришлось бы отвечать на неприятные вопросы типа «Как это вы допустили?». Но идти к Иванову – не ее уровень. Дулканова как бывшая заведующая и вообще баба со связями тоже отпадает по причине личной неприязни к ней Иванова. Могла Пушистикова – она всё-таки руководитель важного управления, и мог Махмутов как декан. Махмутова могла попросить и сама Зинаида Максимовна, и Дулканова. А почему, кстати, Бочков в последние месяцы перестал наезжать на Дулканову, хотя раньше он это делал постоянно? Даже как-то подчеркнуто уважительно на людях стал к ней обращаться… Моя бывшая начальница в хороших отношениях с Махмутовым, а Махмутов входит в избирательную комиссию по выборам ректора. Свой человек… Конечно. Бочкову был нужен свой человек в избирательной комиссии. Мандиева узнала от Трофимова, что Бочков к нам не просто так пришел. Она сказала об этом Сучанских и Дулкановой. Интересно, Дулканова уже начала обрабатывать Махмутова на этот счет или его используют втёмную? Если, конечно, это он подходил к Иванову и Спицыной. Но если даже не он и не Пушистикова, кто бы это ни был, по сути это враг ректора. Бедный наш доверчивый Юрий Анатольевич! Он-то по привычке думает, что социально-экономический факультет его полностью поддерживает, а там его уже готовятся сдать. Решили, что при Бочкове они станут жить еще лучше, чем при нем. И, главное, как всё чисто! Ректор до самого последнего момента ничего не будет знать, потом к нему подойдут влиятельные персоны, которых подключит Бочков, и намекнут, что не стоит участвовать в выборах. И когда ректор под их давлением согласится, наша славная компания – можно сказать, цвет социально-экономического факультета – станет «с чистой совестью» агитировать за Бочкова. Дескать, извините, Юрий Анатольевич, но вы же сами отказались от участия… Вот гниды! Завтра об этом надо будет сказать Прохорову.

Домой я приезжаю не то чтобы обнадёженным – понятно, что вероятность возвращения меня на прежнее место ноль целых хрен десятых – но, во всяком случае, в приподнятом настроении. Ставлю на реверс «Quick Exit» Билла Конти – и мелодия великолепная, и название подходящее: не то быстрый выход, не то скорая смерть. Запасы «Хереса» по ходу дела исчезают окончательно. То есть почти как в использованном рекламщиками МТС стихотворении Блока, – «и повторится всё, как встарь: ночь, ледяная рябь канала, аптека, улица, фонарь», у меня повторяется всё, как вчера: день, сумерки, херовая погода, бутылка, музыка, и спать.

Мне снится, что я бреду по зданию, напоминающему наш универ. Я слышу голоса вокруг себя, и мне кажется, что некоторых из тех, кто сейчас говорит, я знаю. Но меня что-то пугает, я не могу сразу понять, что именно, и только через какое-то время понимаю это. Я не вижу говорящих. Ни одного человека. Они есть, но в то же время их нет. Они как будто превратились в призраков. И тут меня охватывает настоящий страх. Страх такой силы, что хочется, стремглав, бежать по этим коридорам до тех пор, пока с треском не вышибешь ногой дверь и не окажешься на улице в каком-нибудь уютном дворике, где можно пройтись по зеленой траве и убедиться, что ты жив, здоров и вообще в полном порядке. Но все мои сухожилия становятся ватными, движения черепашьими, а, главное, я вдруг с ужасом понимаю, что это бессмысленно. Потому что скорее всего вокруг меня всё иначе. Голоса принадлежат людям, а вовсе не потусторонним существам. И эти люди реальны. А настоящий призрак – это я.

Половина двенадцатого утра – в университете непривычно тихо. Хотя с понедельника все преподаватели в отпусках, и последний день допсессии был в прошлую пятницу, еще в понедельник и вторник народу было достаточно: кто-то заходил в бухгалтерию, кто-то – в деканат. А сегодня – мертвая тишина. Скучающие от безделья и изнывающие от жары вахтерши обмахиваются газетами, как веерами, изредка перекидываясь друг с другом обрывочными репликами. Я медленно поднимаюсь по лестнице. Мои шаги гулко отдаются в безлюдном пространстве, создавая ощущение, что во всем здании сейчас только я один. Неожиданно за дверями, ведущими в коридор, где расположен кабинет ректора, слышится знакомая речь – голос Васила можно узнать из тысячи других в нашем универе. Я поворачиваю налево; до второго этажа остается один пролет, и в этот момент замечаю, как Васил, успевший узнать меня, хотя я его самого еще пока даже не вижу, а только слышу (все-таки сверху обзор лучше), дергается назад и исчезает обратно за дверьми, явно не желая сейчас со мной встречаться. Пустяк, но все равно неприятно. Я мысленно говорю себе, что к подобным вещам нужно относиться философски; не торопясь, поднимаюсь, давая ему возможность улизнуть, если он еще этого не сделал; нажимаю на свободно ходящую на шарнирах дверь и прохожу в пустой, как и ожидалось, коридор. Делаю с десяток шагов и открываю дверь кабинета ректора.

В приемной, как обычно, с видом египетской мумии сидит его секретарша. Каждый раз, когда я ее вижу, не могу отделаться от мысли, что данную кандидатуру на столь ответственный пост утверждала лично жена Прохорова. По той простой причине, что с таким сухофруктом вместо лица и голосом типичной канцелярской мымры никаких мыслей об измене даже возникнуть не может.

– Здравствуйте. Я к Юрию Анатольевичу!

– Добрый день. А вы что – записаны?

– Нет.

– Значит, вы и не можете к нему попасть. Приемные часы у него в понедельник. Приходите через неделю.

– Он мне сам назначил встречу на сегодня.

– Когда это он вам назначил?

– Вчера. Я его встретил у входа, когда он приехал в университет.

Эта жертва климакса недовольно морщится, из-за чего становится мумией в квадрате; секунду раздумывает, как лучше поступить, и решает сама убедиться в правоте моих слов.

– Минуту!

Она отрывает задницу от кресла (селектор – или что там должно быть – не работает, что ли? А, нет! Она просто не хочет, чтобы я слышал, как именно она станет докладывать о моем приходе и как конкретно ответит ей ректор) и, продефилировав мимо меня с изяществом подкованной калоши, заходит к ректору. Я ожидаю, что она выйдет сразу же, но проходит минута с лишним, прежде чем ее фигура снова возникает в пространстве приемной.

– Юрий Анатольевич не может вас сейчас принять. Он должен скоро уезжать по делам. Вам будет выплачена трёхмесячная компенсация.

Прекрасный подарок к моему сегодняшнему Дню рождения… Уже все ясно, но ради какого-то странного стеба не то над этой стервой, не то над самим собой, я задаю ей еще один вопрос:

– А когда он сможет меня принять?

– Не знаю. Попробуйте на следующей неделе.

Я демонстративно глубоко вздыхаю:

– Ну, что ж – ладно, всего вам доброго.

– Всего хорошего, – с бесстрастной, как всегда, миной отвечает мне мумия.

Я выхожу из здания, попрощавшись с вахтершами и перекинувшись с ними парой стандартных реплик («Что-то вас давно не видно. Почему?» – «У меня занятия были в других корпусах» – «А! Ну, отдыхайте хорошо!» – «Спасибо, вам тоже поскорее уйти в отпуск!»). Я делаю это так, как обычно, ничем не выдавая того, что уже никогда сюда не вернусь. Что ж, до свидания – мой любимый вузик. Ты мне служил верно – почти как мультяшный пёс Тузик; нам было хорошо с тобой, но нас насильно разлучили. Однако это судьба. С учетом того, что я теперь знаю о фракталах истории вкупе с повестями вроде «СС», я понимаю, что это именно так, и потому не стоит по этому поводу сильно переживать. А на сегодня у меня остается один маршрут: вперед, навстречу своей Любви.

Добравшись до нужной остановки, я неожиданно для себя самого решаю проехать чуть дальше и выйти у Парка. Возможно, потому, что когда-то, почти пятнадцать лет назад, мы пришли сюда с Галой для того, чтобы вначале вдоволь нагуляться, а затем заняться любовью «на свежем воздухе». Мы оба потом не раз вспоминали момент, когда нас застукал за этим какой-то мужик лет сорока пяти, но сразу же отпрянул и деликатно удалился. Как мы долго потом ржали, скатывая испачканное в траве небольшое фланелевое одеяло, и какие у нас были ощущения от этого непреднамеренного стриптиза. Жаль, что мы больше потом такого не разу не повторяли, предпочитая «природе» цивильные отели, мою съемную квартиру или экзотическую для подобных вещей атмосферу библиотечного зала. Почему-то именно сегодня, в этот вовсе не радостный, хотя и знаковый для меня день, мне захотелось не просто вспомнить былое, а физически очутиться вблизи от тех мест. Хотя, конечно, от трассы до глубин парка еще далеко, сам вид монумента, установленного при входе, у меня по ассоциации вызывает и все остальные воспоминания. И от этого на душе становится значительно теплее, а прилив жизненных сил в паховую область напоминает мне, что я жив, и не стоит зацикливаться на тех трудностях, которые сейчас имеют место.

Внезапно я вспоминаю, что хотел сделать ксерокопию паспорта. Где-то здесь поблизости должна быть точка моих знакомых. Раньше они арендовали двадцать квадратных метров в универмаге на Большевистской, а потом то ли место оказалось непроходным, то ли все площади отжало начальство девушек в хиджабах для торговли мусульманскими причиндалами, – в общем, ребята съехали и обосновались на улице имени выдающегося ученого. Надо бы их навестить. Уже почти два года у них не был.

К счастью, долго искать нужный офис не приходится. Удивительно, но за стойкой сидит та же самая девчонка, с которой – так получалось – я раньше общался больше всего, снимая ксерокопии целыми книгами. Все-таки, что ни говори, в библиотеке главного университета нашего города есть что почитать, если ты интересуешься чем-то, помимо беллетристики. А некоторые книги, издававшиеся последний раз году так в тысяча девятьсот восемьдесят пятом, просто обязательны для изучения и цитирования, если ты хочешь написать монографию и тебе нужны постраничные ссылки на текст ранних источников. Поэтому проще всего отксерить книгу целиком, особенно если она вся достаточно интересна или, по крайней мере, информативна. На этой почве я и познакомился с Ирой, тогда еще первокурсницей Академии Художеств, учившейся там, впрочем, на экономиста, а не какого-нибудь искусствоведа. Эта сухощавая пигалица с холодными рыбьими глазами чуть навыкате и низким, основательно прокуренным голосом в свои семнадцать уже имела вид прожженной б…ди, оценивающей окружающих исключительно в координатах «бабло есть – бабла нет». Мне было даже странно наблюдать ее здесь, ибо, по моим прикидкам, она вполне могла бы зарабатывать деньги и другим способом.